Слово о полку игореве жуковский

Опубликовано в журнале Нева, номер 1, 2010

Борис Орехов

Борис Валерьевич Орехов родился в 1982 году, живет в Уфе, филолог, автор «Идеографического словаря языка французских стихотворений Ф. И. Тютчева”, автор более 40 научных публикаций, печатался в журналах «Вопросы языкознания”, «Гуманитарные исследования в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке”, «Юность”, «Литературоведческий журнал”, «Искусство”, «Библиотека Вавилона”, «Дикое поле”, «Бельские просторы”.

Переводы «Слова

о полку Игореве”:

мифы и реальность

Мы привыкли связывать загадочность с древностью. Когда речь идет о литературе, непроизвольно вспоминаются поэмы Гомера (кто был их автор?), надписи пирамид (когда и как их сделали?), тексты шумеров и этрусков. Незнакомый язык, на котором уже давно никто не говорит, быт, реалии которого нам чужды и непонятны, — все это поддерживает ореол таинственности. Близкое по времени, напротив, кажется ясным и чуждым тайн. Иллюзия знакомства иной раз удерживает от желания уточнить и перепроверить. Зачем? Это же не седая древность, а наши дни. Что там может быть «не так”? И уже совсем «скучными” представляются комментарии и переводы. Казалось бы, цель и назначение этих текстов в том, чтобы пояснять нам непонятное и раскрывать таинственное. Там заблуждений и вовсе быть не может.

Но жизнь оказывается сложнее навязываемой ей схемы. Как ни удивительно, не только полный «темных мест” текст древнего «Слова о полку Игореве” продолжает интриговать историков и филологов уже на протяжении двухсот лет, но и переводы этого памятника на современные языки порождают вокруг себя многочисленные мифы, заблуждения и неясности.

Первый миф о переводах «Слова…” — это миф об их обозримости. Все мы со школы помним о трех главных переводах, по которым знакомимся с памятником: Д. С. Лихачева — строгий академический перевод, В. А. Жуковского — перевод русской классики Золотого века, Н. А. Заболоцкого — поэтическое переложение привычного нам XX века. Воспроизведенные вместе в бесчисленном количестве изданий эти переводы как будто дополняют и уравновешивают друг друга. Архаичный и, как сейчас уже понятно, в ряде мест отражающий ошибочное чтение древнего текста перевод Жуковского изящно сочетается с новаторским и задорным по ритмическому рисунку переложением Заболоцкого. А если читателю важнее степенная точность, то он от поэтических красот и вольностей всегда может обратиться к размеренности перевода Лихачева. Опубликована даже весьма доброжелательная переписка Лихачева и Заболоцкого, в которой академик и поэт обсуждают трудные места работы и находят общие решения для представления древнего текста современному читателю1 . Эта равновесная и гармоничная система кажется настолько самодостаточной, что все остальные упражнения в жанре перевода «Слова…” на ее фоне теряются. Редко кто задумывается, сколько есть еще переводов? Может быть, пять не заслуживающих внимания? Или десять? Или даже пятнадцать? Симптоматичны слова одного из последних переводчиков — Евгения Евтушенко, который, готовя к печати монументальную антологию русской поэзии, остался недоволен предыдущими попытками перевести «Слово…” и взялся за дело сам: «Я прочел все переводы и понял, что └Слово о полку Игореве» — сочинение очень сложное. В чем его сложность? Заболоцкий, например, — замечательный поэт, которого я очень люблю, — потерпел большое поражение, потому что попытался перевести └Слово о полку Игореве» с рифмами, которых там нет. И вогнал строфику свою в очень строгий ритм, а это произведение не выдерживает никакой рифмовки и такой лепки”2 . Еще один переводчик, недавно опубликовавший свой опыт, также обращается к знакомым нам именам: «Было ритмизованное переложение Жуковского. Был рифмованный Заболоцкий. Был пунктуально выверенный Лихачев”3 . В треугольнике этих имен и пребывает читатель, обратившийся к переводам «Слова…”.

Сколько же переводов на самом деле? Никто не знает. Но точно больше ста. Мы с коллегами, работая над «Параллельным корпусом переводов └Слова о полку Игореве»”4 , с большим напряжением сумели собрать по разным библиотекам страны около 80 текстов, что, как нам совершенно ясно, далеко не предельная цифра. Несмотря на все усилия, мы не смогли ознакомиться с еще несколькими десятками переводов, поэтому когда Евтушенко говорит, что прочел их все, приходится подозревать его в своего рода рекламном преувеличении. Чтобы исполнить сказанное, поэту пришлось бы не только отложить составление антологии, но и взять отпуск в двух американских университетах, в которых он преподает, иначе не получилось бы найти и прочесть многие редкие малотиражные книжки с переводами древнерусского памятника, полузабытые и забытые издания XIX века. Из всех шедевров мировой литературы «Слово о полку Игореве” — произведение, переводившееся на русский язык наибольшее число раз. Поэтому утверждение Евтушенко выглядит слишком самонадеянным, уместнее была бы честная скромность Борхеса, который в одном из эссе о Данте изящным штрихом очерчивает масштаб написанного об итальянском классике: «Я не читал (никто не читал) всех комментариев к Данте”5 .

Иллюзия небольшого числа переводов порой играет злую шутку даже с серьезными учеными. Крупнейший башкирский лингвист, доктор филологиче-ских наук, профессор, член-корреспондент Академии наук Республики Башкортостан Талмас Магсумович Гарипов, говоря об участии видных фигур русской поэтической истории в обсуждении «Слова…”, пишет: «Не могли, естественно, остаться в стороне и ревнители российской изящной словесности от В. А. Жуковского, первого поэтического переводчика └Слова», и А. C. Пушкина, корректировщика последнего, до ныне здравствующих членов профессиональных союзов писателей России”6 . Со всем хочется согласиться. Вот только не был Жуковский, работавший над своим переводом в 1817–1818 годах, ни первым, ни вторым поэтом-перелагателем «Слова…”.

Первый поэтический перевод, выполненный Иваном Сиряковым, вышел через три года после публикации «Слова о полку Игореве”, в 1803 году. Его стилистика показалась бы нам сейчас очень странной. Возможно, неуместными представлялись многие строки перевода и современникам:

Средь такихъ природы ужасовъ

Къ Дону жъ Игорь ведетъ воинство!7

Схожие чувства можно испытать при чтении написанной в молодости Н. В. Гоголем поэмы «Ганс Кюхельгартен”, о которой удачно сказал один из переводчиков «Слова…” В. В. Набоков:

«Подымается протяжно

В белом саване мертвец,

Кости пыльные он важно

Отирает, молодец!

Эти неуместные восклицания объясняются тем, что природная украинская жизнерадостность Гоголя явно взяла верх над немецкой романтикой. Больше ничего о поэме не скажешь: не считая этого обаятельного покойника, она — полнейшая, беспросветная неудача”8 .

А вот следующий опыт перевода «Слова…” гораздо примечательнее9 , он выполнен Авраамием Палицыным с помощью александрийского стиха, формы, в которой традиционно создавались в XVIII веке величественные эпиче-ские поэмы. Русские войска в духе классической поэзии именуются Россами (именно с большой буквы), общая стилистика полностью зависима от торжественного стихотворства времен Ломоносова и Хераскова:

О сладостный Боянъ, гремвш╗й въ древни лты!

Почто не отъ тебя полки с╗и воспты?

Летая мыслями сквозь дебри и лса,

Умомъ превыспреннимъ паря подъ небеса,

Вознесъ бы славу сихъ временъ ты въ ратномъ стан,

Какъ прежде оную вознесъ ты при Троян,

Когда послдуя везд его стопамъ,

На горы востекалъ, стремился по степямъ.

Перевод Палицына — это любопытнейший культурологический мостик между двумя поэтическими культурами: XII века и XVIII века. Долгое время скептики подозревали, что «Слово о полку Игореве” — это мистификация, созданная в последние годы правления Екатерины II. Палицын иллюстрирует эту теорию еще до ее появления: по его переводу можно понять, как на самом деле было бы написано «Слово…”, если бы ответственность за него лежала на поэте XVIII века:

Не вдомъ съ вами мн, о храбры Россы, страхъ!

Хочу копье мое въ Поломвецкихъ поляхъ,

По край ихъ преломить предъ врными полками;

Хочу главу мою я съ вашими главами

На сихъ поляхъ для насъ враждебныхъ положить,

Иль шлемомъ, по трудахъ, изъ Дона воду пить.

Следующие поэтические переводы выходят в 1812, 1813 годах и так далее.

Более того, поначалу в предисловиях к первым изданиям переводов «Слова…” воспроизводится обзор предыдущих попыток передачи древнего памятника на современном языке. И о Жуковском там нет ни слова. Его перевод был опубликован только в 1880-х годах.

Может быть, остальные переводы, кроме трех канонических, забыты за-служенно? Если они, например, устарели или, как опус Сирякова, имеют только историографическую, но не художественную ценность? Дело вкуса. Но, например, перевод Дм. Семеновского (1939) не кажется ни архаичнее, ни поэтически слабее того, что сделал Заболоцкий:

Но витает над нею Обида ее;

Обернулась крылатою девой Обида

И сошла на степное сухое былье,

На Троянову землю, печалью повита.

И за Доном-рекой, над пучиной морской,

Заплескала-забила крылом лебединым

И, плеща, изошла неутешной тоской

По минувшим счастливым годинам.

Но самым мифологизированным оказывается перевод академика Лихачева. Здесь нужно упомянуть три укоренившихся в сознании современного читателя мифа.

Миф первый: перевод Лихачева — точный. Долгое время Д. С. Лихачев был главным авторитетом в вопросах, связанных со «Словом…”. Его книги и статьи были основополагающим источником информации по древнему памятнику, а принадлежащий ему перевод просто не мог не стать каноническим. Не имеющий специальной подготовки для работы со средневековым текстом читатель вынужден довериться авторитетному имени и принять на веру сказанное в переводе. Но все ли там благополучно и пунктуально?

Уже самая первая фраза перевода отвечает на этот вопрос отрицательно. «Не пристало ли нам, братья, начать старыми словами печальные повести о походе Игоревом, Игоря Святославича?” Вроде бы все привычно и понятно. Что же здесь не в порядке? Вопросительный знак. Эта строка, как ясно следует из контекста, должна читаться утвердительно: автор говорит, что печальный рассказ о походе Игоря неуместно вести в устаревшей стилистике, поэтому он начнет современное повествование, а не такое, какое получилось бы у Бояна. Далее автор иллюстрирует свои слова, наглядно разграничивая избранный им стиль, конкретный и правдивый, и стиль Бояна, насыщенный зооморфными метафорами. Для этого автор описывает одно и то же событие (создание песни) в двух этих регистрах — сначала в одном, а потом в другом, чтобы читатель смог почувствовать разницу. В этом довольно очевидном контексте начальный вопрос, даже риторический, выглядит бессмысленно, ведь логическое ударение в нем мы неизбежно поставим на «начать”, в то время как на самом деле интонационно выделить следовало бы «старыми словами”, и тогда все встанет на свои места: «не хорошо петь по-старому, следует — по былинам сего времени. Старую манеру Бояна автор ниже очень ярко изобразил и от нее отмежевался”10 .

Дважды в «Слове…” употребляется слово «конец”, и оба раза оно переведено Лихачевым как существительное:

«Хочу, — сказал, — копье преломить

на границе поля Половецкого;

<…>

А мои-то куряне — опытные воины:

под трубами повиты,

под шлемами взлелеяны,

с конца копья вскормлены…

Но лингвисты довольно однозначно свидетельствуют, что «здесь конець —синтаксически, безусловно, предлог, управляющий родительным падежом, со значением приблизительно └о, об, около» (ср. украинское кiнець стола — у стола)”11 . Таких предлогов, похожих на существительные, много и в современном русском языке: вследствие (несчастного случая), в силу (некоторых причин), ввиду (небольшой зарплаты), насчет (какой-то проблемы), вместо (директора). К следствию, силе, виду, счету, месту все эти слова по своему значению не имеют отношения. Вот и конець копия тоже следовало бы перевести как «с копья”, а конець поля как «о поле”.

И таких мелочей, которые вовсе не мелочи, в переводе Лихачева достаточно. Академик в этом виноват в самой меньшей степени: просто перевод его очень старый, был сделан до многих открытий в правильном понимании труднейшего текста «Слова…” и затем не редактировался.

Миф второй: перевод Лихачева — неточный. Третий закон Ньютона имеет свою социальную проекцию. Авторитет академика вкупе с недоверием к официальной науке рождает у разного рода дилетантов реваншистские желания подвергнуть пересмотру якобы искаженное понимание текста «Слова…”. Обычным делом стало, когда ниспровергатели пишут нечто вроде: «С моей точки зрения, общепринятые переводы содержат грубые ошибки. Например, перевод академика Д. С. Лихачева, которого многие считают главным специалистом по └Слову»”12 .

Перевод Лихачева, как написано выше, не безупречен, но при этом он обладает несомненным достоинством: это не плод необдуманного фантазерства и безответственной жажды сенсаций. В большинстве случаев он отражает осторожные и взвешенные трактовки испорченных фрагментов текста, историче-ски и филологически подкрепленное прочтение древнего, а значит, требующего аккуратности в выводах памятника письменности. А у «Слова…” есть беда. Как Фестский диск манит безумцев, считающих, что они смогут прочесть его письмена, так и «Слово…” привлекает к себе любителей искать нездоровые сенсации в значимых историко-культурных фактах. Только любители эти предлагают в качестве новаторских прочтений что-то решительно неправдоподобное, не согласующееся ни со здравым смыслом, ни с правилами древнерусского языка, и остаются недовольны тем, что ученые замалчивают их «открытия”.

Миф третий: Лихачев переводит «Слово…” на современный русский язык. Странно на первый взгляд утверждать, будто бы не на русский. Разве не понимаем мы того, что в этом переводе написано? Но тогда для современного читателя не должны представлять трудности встречающиеся там слова «свычай”, «червленый”, «граять”, «размыкивать”, «толковина”, «пардус”. В действительности же все эти слова носителю современного языка не понятны. А разве есть в русском языке глагол «поострить” не в значении «говорить нечто остроумное”? Разве допустимо сказать «овраги им знаемы”? Или «посвечивая”? Или «что мне шумит”? Или «полелеял отца”? Что значит «помчали красных девушек”? Ведь «мчать” — глагол непереходный и означает быстрое передвижение: «Красочный цирковой поезд уже мчит в наш город на всех парах, а старый добрый цирк им. братьев Никитиных готовится к приему гостей”. При чем тут девушки? «Пожива”, «приклониться”, «сдумать”, «нарыскивать” — все эти псевдосовременные слова появились методом грамматиче-ского пересчета, когда к древнерусской лексеме подставляются современные суффиксы, и она беспрепятственно перекочевывает в перевод, хотя в современном тексте не выглядит ни понятной, ни уместной. «Так не говорят”. Перевод Лихачева — это текст на каком-то специально сконструированном языке, который предельно напоминает современный русский, но все же является им не вполне.

До сих пор нам приходилось говорить только о переводах с древнерусского на современный русский язык. А ведь «Слово…” переводили и на другие языки, и вокруг этих переводов тоже обнаруживается множество своих занимательных сюжетов. Например, итальянский переводчик древнерусского текста профессор Ренато Поджоли был одним из тех, кто выдвинул кандидатуру Б. Пастернака на Нобелевскую премию в триумфальном для поэта 1958 году. Есть легенда о том, что один из переводчиков «Слова…” на русский в свое время саботировал академическую карьеру одного из переводчиков «Слова…” на английский, хотя сама древнерусская поэма тут, пожалуй, была ни при чем: «Когда в Гарварде рассматривался вопрос о приеме Набокова на должность преподавателя литературы, одним из доводов └за» были его литературные заслуги. Якобсон заметил, что в таком случае на кафедру зоологии следует пригласить слона”13 .

Особо примечателен французский поэтический перевод «Слова…”, выполненный одним из основателей группы сюрреалистов Филиппом Супо. «Слово…” и сюрреализм, уже просто поставленные рядом, представляют собой привлекающий внимание контраст, но это не все странности, которые можно обнаружить, внимательно вглядевшись в историю выпущенной тиражом всего в 264 номерных экземпляра книги «Chant du prince Igor”. Так, например, Д. С. Лихачев пишет: «Переводы └Слова о полку Игореве», принадлежащие крупнейшим поэтам — Юлиану Тувиму на польский язык, Райнеру Марии Рильке на немецкий, швейцарскому поэту Филиппу Супо на французский, Людмилу Стоянову на болгарский, — сделали └Слово» широко популярным и любимым за пределами нашей страны”14 . Во-первых, элитарное издание перевода вряд ли могло способствовать широкой популярности «Слова…”. Во-вторых, поскольку биографически Филипп Супо не имеет отношения к Швейцарии, может возникнуть иллюзия, что речь идет о двух разных, но пишущих на одном языке поэтах-современниках, тезках и однофамильцах, один из которых был знаменитым французским сюрреалистом, а второй — тоже крупным, но швейцарским автором и переводчиком «Слова о полку Игореве”. Разумеется, это мнение было бы ошибочно. Во всех случаях речь идет об одном и том же человеке. Так что «швейцарский” поэт появился либо по недоразумению, либо из цензурных соображений.

В области иностранных переводов «Слова…” действует все тот же миф об их обозримости. Часто приходится слышать нечто вроде «а что, и на этот язык тоже переводили?”. Сложнее с ходу вспомнить такой язык, на который «Слово…” не переводилось. Башкирский, узбекский, осетинский, калмыцкий, якут-ский, абхазский, арабский, китайский, идиш, иврит, японский, вьетнамский, исландский, нидерландский, португальский, хинди, монгольский, эсперанто… Даже какой-нибудь известный только специалистам румейский, язык крымских греков. Для всех этих языков есть, как минимум, один перевод «Слова…”, а всего переводов не на современный русский язык больше двухсот. Немного подумав, можно назвать персидский, а дальше перечислять, насколько достанет эрудиции, языки Африки и Океании: догон, эве… Вот эти языки пока не рекрутировали для «Слова…” своих переводчиков. Но, как кажется, все впереди, ведь «Слово о полку Игореве” остается визитной карточкой русской литературы в ее древнем, во многом утраченном для нас состоянии, а значит, визитной карточкой, требующей перевода.

4 http://nevmenandr.net/slovo/

5 Борхес Х. Л. Девять эссе о Данте // Вопросы философии.— 1994.— № 1.

6 Гарипов Т. М. «Тюрко-славика” в «Слове о полку Игореве” // Гарипов Т. М. Ba kirica: Моносборник избранных работ по башкироведению и тюркологии. — Уфа: Восточный университет, 2004. — С. 118.

7 Слово о полку Игореве. — М., 1803.

8 Набоков В. В. Тень русской ветки. — М.: ЭКСМО-Пресс, 2000. — С. 398.

9 Игорь, героическая песнь. — Харьков, 1807.

10 Гребнева Э. Я. «Слово о полку Игореве” в славянском контексте. — Самара, 2000. — С. 262.

Не прилично ли будет нам, братия,
Начать древним складом
Печальную повесть о битвах Игоря,
Игоря Святославича!
Начаться же сей песни
По былинам сего времени,
А не по вымыслам Бояновым.
Вещий Боян,
Если песнь кому сотворить хотел,
Растекался мыслию по древу,
Серым волком по земле,
Сизым орлом под облаками.
Вам памятно, как пели о бранях первых времен:
Тогда пускались десять соколов на стадо лебедей;
Чей сокол долетал, того и песнь прежде пелась:
Старому ли Ярославу, храброму ли Мстиславу,
Сразившему Редедю перед полками касожскими,
Красному ли Роману Святославичу.
Боян же, братия, не десять соколов на стадо лебедей пускал,
Он вещие персты свои на живые струны вскладывал,
И сами они славу князьям рокотали.
Начнем же, братия, повесть сию
От старого Владимира до нынешнего Игоря.
Натянул он ум свой крепостью,
Изострил он мужеством сердце,
Ратным духом исполнился
И навел храбрые полки свои
На землю Половецкую за землю Русскую.
Тогда Игорь воззрел на светлое солнце,
Увидел он воинов своих, тьмой от него прикрытых,
И рек Игорь дружине своей:
«Братия и дружина!
Лучше нам быть порубленным, чем даться в полон.
Сядем же, други, на борзых коней
Да посмотрим синего Дона!»
Вспала князю на ум охота,
А знаменье заступило ему желание
Отведать Дона великого.
«Хочу, — он рек, — преломить копье
На конце поля половецкого с вами, люди русские!
Хочу положить свою голову
Или выпить шеломом из Дона».
О Боян, соловей старого времени!
Как бы воспел ты битвы сии,
Скача соловьем по мысленну древу,
Взлетая умом под облаки,
Свивая все славы сего времени,
Рыща тропою Трояновой через поля на горы!
Тебе бы песнь гласить Игорю, оного Олега внуку:
Не буря соколов занесла чрез поля широкие —
Галки стадами бегут к Дону великому!
Тебе бы петь, вещий Боян, внук Велесов!
Ржут кони за Сулою,
Звенит слава в Киеве,
Трубы трубят в Новеграде,
Стоят знамена в Путивле,
Игорь ждет милого брата Всеволода.
И рек ему буй-тур Всеволод:
«Один мне брат, один свет светлый ты, Игорь!
Оба мы Святославичи!
Седлай же, брат, борзых коней своих,
А мои тебе готовы,
Оседланы пред Курском.
Метки в стрельбе мои куряне,
Под трубами повиты,
Под шеломами взлелеяны.
Концом копья вскормлены,
Пути им все ведомы,
Овраги им знаемы,
Луки у них натянуты,
Тулы отворены,
Сабли отпущены,
Сами скачут, как серые волки в поле,
Ища себе чести, а князю славы».
Тогда вступил князь Игорь в златое стремя
И поехал по чистому полю.
Солнце дорогу ему тьмой заступило;
Ночь, грозою шумя на него, птиц пробудила;
Рев в стадах звериных;
Див кличет на верху древа:
Велит прислушать земле незнаемой,
Волге, Поморию, и Посулию,
И Сурожу, и Корсуню,
И тебе, истукан тьмутараканский!
И половцы неготовыми дорогами побежали к Дону великому.
Кричат в полночь телеги, словно распущенны лебеди.
Игорь ратных к Дону ведет!
Уже беда его птиц скликает,
И волки угрозою воют по оврагам,
Клектом орлы на кости зверей зовут,
Лисицы брешут на червленые щиты…
О Русская земля! Уж ты за горами
Далеко!
Ночь меркнет,
Свет-заря запала,
Мгла поля покрыла,
Щекот соловьиный заснул,
Галичий говор затих.
Русские поле великое червлеными щитами прегородили,
Ища себе чести, а князю славы.
В пятницу на заре потоптали они нечестивые полки половецкие
И, рассеясь стрелами по полю, помчали красных дев половецких,
А с ними и злато, и паволоки, и драгие оксамиты,
Ортмами, епанчицами, и кожухами, и разными
‎узорочьями половецкими
По болотам и грязным местам начали мосты мостить.
А стяг червленый с белою хоругвию,
А челка червленая с древком серебряным
Храброму Святославичу!
Дремлет в поле Олегово храброе гнездо —
Далеко залетело!
Не родилось оно на обиду
Ни соколу, ни кречету,
Ни тебе, черный ворон, неверный половчанин!
Гзак бежит серым волком,
А Кончак ему след прокладывает к Дону великому.
И рано на другой день кровавые зори свет поведают;
Черные тучи с моря идут,
Хотят прикрыть четыре солнца,
И в них трепещут синие молнии.
Быть грому великому!
Идти дождю стрелами с Дону великого!
Тут-то копьям поломаться,
Тут-то саблям притупиться
О шеломы половецкие,
На реке на Каяле, у Дона великого!
О Русская земля, далеко уж ты за горами!
И ветры, Стрибоговы внуки,
Веют с моря стрелами
На храбрые полки Игоревы.
Земля гремит,
Реки текут мутно,
Прахи поля покрывают,
Стяги глаголют!
Половцы идут от Дона, и от моря, и от всех сторон.
Русские полки отступили.
Бесовы дети кликом поля прегородили,
А храбрые русские щитами червлеными.
Ярый тур Всеволод!
Стоишь на обороне,
Прыщешь на ратных стрелами,
Гремишь по шеломам мечом харалужным;
Где ты, тур, ни проскачешь, шеломом златым посвечивая,
Там лежат нечестивые головы половецкие,
Порубленные калеными саблями шлемы аварские
От тебя, ярый тур Всеволод!
Какою раною подорожит он, братие,
Он, позабывший о жизни и почестях,
О граде Чернигове, златом престоле родительском,
О свычае и обычае милой супруги своей Глебовны красныя.
Были веки Трояновы,
Миновались лета Ярославовы;
Были битвы Олега,
Олега Святославича.
Тот Олег мечом крамолу ковал,
И стрелы он по земле сеял.
Ступал он в златое стремя в граде Тьмутаракане!
Молву об нем слышал давний великий Ярослав, сын Всеволодов,
А князь Владимир всякое утро уши затыкал в Чернигове.
Бориса же Вячеславича слава на суд привела,
И на конскую зеленую попону положили его
За обиду Олега, храброго юного князя.
С той же Каялы Святополк после сечи увел отца своего
Между угорскою конницею ко святой Софии в Киев.
Тогда при Ольге Гориславиче сеялось и вырастало междоусобием.
Погибала жизнь Даждьбожиих внуков,
Во крамолах княжеских век человеческий сокращался.
Тогда по Русской земле редко оратаи распевали,
Но часто граяли враны,
Трупы деля меж собою;
А галки речь свою говорили:
Хотим полететь на добычу.
То было в тех сечах, в тех битвах,
Но битвы такой и не слыхано!
От утра до вечера,
От вечера до́ света
Летают стрелы каленые,
Гремят мечи о шеломы,
Трещат харалужные копья
В поле незнаемом
Среди земли Половецкия.
Черна земля под копытами
Костьми была посеяна,
Полита была кровию,
И по Русской земле взошло бедой!..
Что мне шумит,
Что мне звенит
Так задолго рано перед зарею?
Игорь полки заворачивает:
Жаль ему милого брата Всеволода.
Билися день,
Бились другой,
На третий день к полдню
Пали знамена Игоревы!
Тут разлучилися братья на бреге быстрой Каялы;
Тут кровавого вина недостало;
Тут пир докончили бесстрашные русские:
Сватов попоили,
А сами легли за Русскую землю!
Поникает трава от жалости.
А древо печалию
К земле преклонилось.
Уже невеселое, братья, время настало;
Уже пустыня силу прикрыла!
И встала обида в силах Даждьбожиих внуков,
Девой вступя на Троянову землю,
Крыльями всплеснула лебедиными,
На синем море у Дона плескался.
Прошли времена, благоденствием обильные,
Миновалися брани князей на неверных.
Брат сказал брату: то мое, а это мое же!
И стали князья говорить про малое, как про великое,
И сами на себя крамолу ковать,
А неверные со всех сторон приходили с победами на Русскую землю!..
О! далеко залетел ты, сокол, сбивая птиц к морю!
А храброму полку Игореву уже не воскреснуть!
Вслед за ним крикнули Карна и Жля и по Русской земле поскакали,
Мча разорение в пламенном роге!
Жены русские всплакали, приговаривая:
«Уж нам своих милых лад
Ни мыслию смыслить,
Ни думою сдумать,
Ни очами сглядеть,
А злата-серебра много утрачено!»
И застонал, друзья, Киев печалию,
Чернигов напастию,
Тоска разлилась по Русской земле,
Обильна печаль потекла среди земли Русския.
Князи сами на себя крамолу ковали,
А неверные сами с победами набегали на Русскую землю,
Дань собирая по белке с двора.
Так-то сии два храбрые Святославича,
Игорь и Всеволод, раздор пробудили,
Едва усыпил его мощный отец их,
Святослав грозный, великий князь киевский.
Гроза был Святослав!
Притрепетал он врагов своими сильными битвами
И мечами булатными;
Наступил он на землю Половецкую,
Притоптал холмы и овраги,
Возмутил озера и реки,
Иссушил потоки, болота;
А Кобяка неверного из луки моря,
От железных великих полков половецких
Вырвал, как вихорь!
И Кобяк очутился в городе Киеве,
В гриднице Святославовой.
Немцы и венеды,
Греки и моравы
Славу поют Святославу,
Кают Игоря-князя,
Погрузившего силу на дне Каялы, реки половецкия,
Насыпая ее золотом русским.
Там Игорь-князь из златого седла пересел на седло отрока;
Уныли в градах забралы,
И веселие поникло.
И Святославу смутный сон привиделся.
«В Киеве на горах в ночь сию с вечера
Одевали меня, — рек он, — черным покровом на кровати тесовой;
Черпали мне синее вино, с горечью смешанное;
Сыпали мне пустыми колчанами
Жемчуг великой в нечистых раковинах на лоно
И меня нежили.
А кровля без князя была на тереме моем златоверхом.
И с вечера целую ночь граяли враны зловещие,
Слетевшись на выгон в дебри Кисановой…
Уж не послать ли мне к синему морю?»
И бояре князю в ответ рекли:
«Печаль нам, князь, умы полонила;
Слетели два сокола с золотого престола отцовского,
Поискать города Тьмутараканя
Или выпить шеломом из Дона.
Уж соколам и крылья неверных саблями подрублены,
Сами ж запутаны в железных опутинах».
В третий день тьма наступила.
Два солнца померкли,
Два багряных столпа угасли,
А с ними и два молодые месяца, Олег и Святослав,
Тьмою подернулись.
На реке на Каяле свет темнотою покрылся.
Гнездом леопардов простерлись половцы по Русской земле
И в море ее погрузили,
И в хана вселилось буйство великое.
Нашла хула на хвалу,
Неволя грянула на волю,
Вергнулся Див на землю!
Вот уж и готские красные девы
Вспели на бреге синего моря;
Звоня золотом русским,
Поют они время Бусово,
Величают месть Шаруканову.
А наши дружины гладны веселием!»
Тогда изронил Святослав великий слово златое, со слезами смешанное:
«О сыновья мои, Игорь и Всеволод!
Рано вы стали мечами разить Половецкую землю,
А себе искать славы!
Не с честию вы победили,
С нечестием пролили кровь неверную!
Ваше храброе сердце в жестоком булате заковано
И в буйстве закалено!
То ль сотворили вы моей серебряной седине!
Уже не вижу могущества моего сильного, богатого,
‎многовойного брата Ярослава
С его черниговскими племенами,
С монгутами, татранами и шелбирами,
С топчаками, ревугами и олберами!
Они без щитов с кинжалами засапожными
Кликом полки побеждали,
Звеня славою прадедов.
Вы же рекли: «Мы одни постоим за себя,
Славу передню сами похитим,
Заднюю славу сами поделим!»
И не диво бы, братья, старому стать молодым.
Сокол ученый
Птиц высоко взбивает,
Не даст он в обиду гнезда своего!
Но горе, горе! князья мне не в помощь!
Времена обратились на низкое!
Вот и у Роменя кричат под саблями половецкими,
А князь Владимир под ранами.
Горе и беда сыну Глебову!
Где ж ты, великий князь Всеволод?
Иль не помыслишь прилететь издалеча,
отцовский златой престол защитить?
Силен ты веслами Волгу разбрызгать,
А Дон шеломами вычерпать,
Будь ты с нами, и была бы дева по ногате,
А отрок по резане.
Ты же по суху можешь
Стрелять живыми шереширами с чадами Глеба удалыми;
А вы, бесстрашные Рюрик с Давыдом,
Не ваши ль позлащенные шеломы в крови плавали?
Не ваша ль храбрая дружина рыкает,
Словно как туры, калеными саблями ранены, в поле незнаемом?
Вступите, вступите в стремя златое
За честь сего времени, за Русскую землю,
За раны Игоря, буйного Святославича!
Ты, галицкий князь Осьмомысл Ярослав,
Высоко ты сидишь на престоле своем златокованом,
Подпер Угрские горы полками железными,
Заступил ты путь королю,
Затворил Дунаю ворота,
Бремена через облаки мечешь,
Рядишь суды до Дуная,
И угроза твоя по землям течет,
Ворота отворяешь к Киеву,
Стреляешь в султанов с златого престола отцовского
‎через дальние земли.
Стреляй же, князь, в Кончака, неверного кощея, за Русскую землю,
За раны Игоря, буйного Святославича!
А ты, Мстислав, и ты, смелый Роман!
Храбрая мысль носит вас на подвиги,
Высоко возлетаете вы на дело отважное,
Словно как сокол на ветрах ширяется,
Птиц одолеть замышляя в отважности!
Шеломы у вас латинские, под ними железные панцири!
Дрогнули от них земля и многие области ханов,
Литва, деремела, ятвяги,
И половцы, копья свои повергнув,
Главы подклонили
Под ваши мечи харалужные.
Но уже для Игоря-князя солнце свет свой утратило
И древо свой лист не добром сронило;
По Роси, по Суле грады поделены,
А храброму полку Игоря уже не воскреснуть!
Дон тебя, князя, кличет,
Дон зовет князей на победу!
Ольговичи, храбрые князи, доспели на бой.
Вы же, Ингвар, и Всеволод, и все три Мстиславича,
Не худого гнезда шестокрильцы,
Не по жеребью ли победы власть себе вы похитили?
На что вам златые шеломы,
Ваши польские копья, щиты?
Заградите в поле врата своими острыми стрелами
За землю Русскую, за раны Игоря, смелого Святославича!
Не течет уже Суда струею сребряной
Ко граду Переяславлю;
Уж и Двина болотом течет
К оным грозным полочанам под кликом неверных.
Один Изяслав, сын Васильков,
Позвенел своими острыми мечами о шлемы литовские,
Утратил он славу деда своего Всеслава,
Под червлеными щитами на кровавой траве
Положен мечами литовскими,
И на сем одре возгласил он:
«Дружину твою, князь Изяслав,
Крылья птиц приодели,
И звери кровь полизали!»
Не было тут брата Брячислава, ни другого — Всеволода.
Один изронил ты жемчужную душу
Из храброго тела
Через златое ожерелье!
Голоса приуныли,
Поникло веселие,
Трубят городенские трубы.
И ты, Ярослав, и вы, внуки Всеслава,
Пришлось преклонить вам стяги свои,
Пришлось вам в ножны вонзить мечи поврежденные!
Отскочили вы от дедовской славы,
Навели нечестивых крамолами
На Русскую землю, на жизнь Всеславову!
О, какое ж бывало вам прежде насилие от земли Половецкия!
На седьмом веке Трояновом
Бросил Всеслав жребий о девице, ему милой.
Он, подпершись клюками, сел на коня,
Поскакал ко граду Киеву
И коснулся древком копья до златого престола Киевского.
Лютым зверем в полночь поскакал он из Белграда,
Синею мглою обвешенный,
К утру ж, вонзивши стрикузы, раздвигнул врата Новугороду,
Славу расшиб Ярославову,
Волком помчался с Дудуток к Немизе.
На Немизе стелют снопы головами,
Молотят цепами булатными,
Жизнь на току кладут,
Веют душу от тела.
Кровавые бреги Немизы не добром были посеяны,
Посеяны костями русских сынов.
Князь Всеслав людей судил,
Князьям он рядил города,
А сам в ночи волком рыскал;
До петухов он из Киева успевал к Тьмутаракани,
К Херсоню великому волком он путь перерыскивал.
Ему в Полоцке рано к заутрене зазвонили
В колокола у святыя Софии,
А он в Киеве звон слышал!
Пусть и вещая душа была в крепком теле,
Но часто страдал он от бед.
Ему первому и вещий Боян мудрым припевом предрек:
«Будь хитер, будь смышлен.
Будь по птице горазд,
Но божьего суда не минуешь!»
О, стонать тебе, земля Русская,
Вспоминая времена первые и первых князей!
Нельзя было старого Владимира пригвоздить к горам киевским!
Стяги его стали ныне Рюриковы,
Другие Давыдовы;
Нося на рогах их, волы ныне землю пашут,
И копья славят на Дунае».
Голос Ярославнин слышится, на заре одинокой чечоткою кличет:
‎»Полечу, — говорит, — чечоткою по Дунаю,
‎Омочу бобровый рукав в Каяле-реке,
‎Оботру князю кровавые раны на отвердевшем теле его».
Ярославна поутру плачет в Путивле на стене, приговаривая:
‎»О ветер, ты, ветер!
‎К чему же так сильно веешь?
‎На что же наносишь ты стрелы ханские
‎Своими легковейными крыльями
‎На воинов лады моей?
‎Мало ль подоблачных гор твоему веянью?
‎Мало ль кораблей на синем море твоему лелеянью?
‎На что ж, как ковыль-траву, ты развеял мое веселие?»
Ярославна поутру плачет в Путивле на стене, припеваючи:
‎»О ты, Днепр, ты, Днепр, ты, слава-река!
‎Ты пробил горы каменные
‎Сквозь землю Половецкую;
‎Ты, лелея, нес суда Святославовы к рати Кобяковой:
‎Прилелей же ко мне ты ладу мою,
‎Чтоб не слала к нему по утрам, по зорям слез я на море!»
Ярославна поутру плачет в Путивле на стене городской, припеваючи:
‎»Ты, светлое, ты, пресветлое солнышко!
‎Ты для всех тепло, ты для всех красно!
‎Что ж так простерло ты свой горячий луч на воинов лады моей,
‎Что в безводной степи луки им сжало жаждой
‎И заточило им тулы печалию?»
Прыснуло море к полуночи;
Идут мглою туманы;
Игорю-князю бог путь указывает
Из земли Половецкой в Русскую землю,
К златому престолу отцовскому.
Приугасла заря вечерняя.
Игорь-князь спит — не спит:
Игорь мыслию поле меряет
От великого Дона
До малого Донца.
Конь к полуночи;
Овлур свистнул за рекою,
Чтоб князь догадался.
Не быть князю Игорю!
Кликнула, стукнула земля;
Зашумела трава:
Половецкие вежи подвигнулись.
Прянул князь Игорь горностаем в тростник,
Белым гоголем на́ воду;
Взвергнулся князь на быстра коня,
Соскочил с него босым волком,
И помчался он к лугу Донца;
Полетел он, как сокол под мглами,
Избивая гусей-лебедей к завтраку, обеду и ужину.
Когда Игорь-князь соколом полетел,
Тогда Овлур волком потек за ним,
Сбивая с травы студеную росу:
Притомили они своих борзых коней!
Донец говорит: «Ты, Игорь-князь!
Не мало тебе величия,
Кончаку нелюбия,
Русской земле веселия!»
Игорь в ответ: «Ты, Донец-река!
И тебе славы не мало,
Тебе, лелеявшему на волнах князя,
Подстилавшему ему зелену́ траву
На своих берегах серебряных,
Одевавшему его теплыми мглами
Под навесом зеленого древа,
Охранявшему его на воде гоголем,
Чайками на струях,
Чернедями на ветрах,
Не такова, — примолвил он, — Стугна-река:
Худая про нее слава!
Пожирает она чужие ручьи,
Струги меж кустов расторгает.
А юноше князю Ростиславу
Днепр затворил брега зеленые.
Плачет мать Ростиславова
По юноше князе Ростиславе.
Увянул цвет жалобою,
А деревья печалию к земле преклонило».
Не сороки защекотали —
Вслед за Игорем едут Гзак и Кончак.
Тогда враны не граяли,
Галки замолкли,
Сороки не стрекотали,
Ползком только ползали,
Дятлы стуком путь к реке кажут,
Соловьи веселыми песнями свет прорекают.
Молвил Гзак Кончаку:
«Если сокол ко гнезду долетит,
Соколенка мы расстреляем стрелами злачеными!»
Гзак в ответ Кончаку:
«Если сокол ко гнезду долетит,
Соколенка опутаем красной девицей!»
И сказал опять Гзак Кончаку:
«Если опутаем красной девицей,
То соколенка не будет у нас,
Не будет и красной девицы,
И начнут нас бить птицы в поле половецком!»
Пел Боян, песнотворец старого времени,
Пел он походы на Святослава,
Правнука Ярославова, сына Ольгова, супруга дщери Когановой.
«Тяжко, — сказал он, — быть голове без плеч,
Худо телу, как нет головы!»
Худо Русской земле без Игоря!
Солнце светит на небе —
Игорь-князь в Русской земле!
Девы поют на Дунае,
Голоса долетают через море до Киева,
Игорь едет по Боричеву
Ко святой богородице Пирогощей.
Радостны земли,
Веселы грады! —
Песнь мы спели старым князьям,
Песнь мы спели князьям молодым:
Слава Игорю Святославичу!
Слава буйному туру Всеволоду!
Слава Владимиру Игоревичу!
Здравствуйте, князья и дружина,
Поборая за христиан полки неверные!
Слава князьям, а дружине аминь!

Древнерусский текст:

На Дунаи Ярославнынъ гласъ ся слышитъ,
зегзицею незнаема рано кычеть:
«Полечю — рече — зегзицею по Дунаеви,
омочю бебрянъ рукавъ въ Каяле реце,
утру князю кровавыя его раны

на жестоцемъ его теле».
Ярославна рано плачетъ
въ Путивле на забрале, аркучи:
«О ветре, ветрило!
Чему, господине, насильно вееши?
Чему мычеши хиновьскыя стрелкы

на своею нетрудною крилцю

на моея лады вои?

Мало ли ти бяшетъ горе подъ облакы веяти,

лелеючи корабли на сине море?

Чему, господине, мое веселие

по ковылию развея?»
Ярославна рано плачеть

Путивлю городу на забороле, аркучи:

«О Днепре Словутицю!
Ты пробилъ еси каменныя горы

сквозе землю Половецкую.

Ты лелеял еси на себе Святославли носады

до плъку Кобякова.

Възлелей, господине, мою ладу къ мне,
а быхъ не слала къ нему слезъ

на море рано».
Ярославна рано плачетъ

въ Путивле на забрале, аркучи:

«Светлое и тресветлое сълнце!
Всемъ тепло и красно еси:
чему, господине, простре горячюю свою лучю

на ладе вои?

Въ поле безводне жаждею имь лучи съпряже,

тугою имъ тули затче?»

На современном русском (мой)

На Дунае Ярославнин голос слышен,-
вдалеке кукушкой стонет ранней тишью:

«Полечу,- кукует,- я Дунаем в дали,
там рукав шелковый омочу в Каяле,
утру князю кровь, омою злые раны
на его болящем теле после брани.»

Голосит в Путивле Ярославна
на забрале в сизой дымке ранней:
«0 ветрило, ветер легкокрылый!
Почему ты веешь всею силой?
Почему мчишь хиновские стрелы
на ратаев моей Лады смелых?
Мало ль тебе в горах тучи веять,
в синем море корабли лелеять?
Для чего, могучий, тебе надо
в ковылях губить мою отраду?

В городе Путивле брезжут дали,
плачет Ярославна на забрале:
«0 Славутич-Днепр, река, как море!
Ты пробился к половцам сквозь горы,
нёс, лелеючи, насады Святослава
потоптать Кобяка полчище на славу.
Мою Ладу возлелей ко мне, смой горе,
слать с зарёй ему не буду слёзы к морю.»

Плачется, кручинясь, Ярославна
на стене Путивля утром рано:
» Солнце светлое, пресветлое светило!
Всем тепло ты красное дарило.
Ныне что лишь половцев ласкало,
а на ратных Лады жар лучей пускало?
им в безводном поле жаждой луки гнуло,
им колчаны к горю зноем затянуло?»

На малорусском Т. Шевченко:

В Путивлі-граді вранці-рано
Співає, плаче Ярославна,
Як та зозуленька кує,
Словами жалю додає.
«Полечу,— каже,— зигзицею ,
Тією чайкою-вдовицею,
Та понад Доном полечу,
Рукав бобровий омочу
В ріці Каялі. І на тілі,
На княжім білім, помарнілім,
Омию кров суху, отру
Глибокії, тяжкії рани…»

І квилить, плаче Ярославна
В Путивлі рано на валу:
«Вітрило-вітре мій єдиний,
Легкий, крилатий господине!
Нащо на дужому крилі
На вої любії мої,
На князя, ладо моє миле,
Ти ханові метаєш стріли?
Не мало неба, і землі,
І моря синього. На морі
Гойдай насади-кораблі.
А ти, прелютий… Горе! Горе!
Моє веселіє украв,
В степу на тирсі розібгав».

Сумує, квилить, плаче рано
В Путивлі-граді Ярославна.
І каже: «Дужий і старий,
Широкий Дніпре, не малий!
Пробив єси високі скали,
Текучи в землю половчана,
Носив єси на байдаках
На половчан, на Кобяка
Дружину тую Святославлю!..
О мій Словутицю преславний!
Моє ти ладо принеси,
Щоб я постіль весела-слала,
У море сліз не посилала,—
Сльозами моря не долить».

І плаче, плаче Ярославна
В Путивлі на валу на брамі,
Святеє сонечко зійшло.
І каже: «Сонце пресвятеє
На землю радість принесло
І людям, і землі, моєї
Туги-нудьги не розвело.
Святий, огненний господине!
Спалив єси луги, степи,
Спалив і князя, і дружину,
Спали мене на самоті!
Або не грій і не світи.
Загинув ладо… Я загину!»

4 іюня , СП6

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *