Повесть о нашествии тохтамыша

ПОВЕСТЬ О ТОХТАМЫШЕВОМ РАЗОРЕНИИ ОСОБОГО СОСТАВА

Повесть о разорении Москвы ханом Тохтамышем в 1382 г. встречается обычно в составе летописных сводов. Варианты этой повести многочисленны. Нет почти летописных сводов, в которых рассказ о разорении Москвы татарами в 1382 г. был бы повторен слово в слово. Это объясняется тем, что, по-видимому, уже в XIV в. существовали по крайней мере две различные повести о тохтамышевом разорении (См. М. Н. Тихомиров. Древняя Москва, М., 1947, стр. 192—196), которые впоследствии были осложнены дополнительными сведениями и литературными украшениями. Соединение двух, а может быть, и большего количества первоначальных повестей привело к созданию особой сводной повести о разорении Москвы, помещенной в Никоновской летописи. Следует, впрочем, отметить, что и повести о тохтамышевом разорении, находящиеся в других летописных сводах, также сохранились не в первоначальном виде. Тем больший интерес имеет публикуемая здесь повесть о разорении Москвы Тохтамышем, представляющая собою произведение, по-видимому, раннего происхождения. Оно вставлено в краткий летописец XVII в., находящийся в собрании Ундольского (№ 1326) Гос. библиотеки им. В. И. Ленина в Москве.

Перед нами произведение, сохранившее такие черты, которые были уничтожены позднейшими компиляторами. Это особенно бросается в глаза при сравнении издаваемой повести с повестью о тохтамышевом разорении, помещенной в московском летописном своде конца XV в. (ПСРЛ, т. XXV, стр. 206—210), с которой она имеет наибольшее сходство.

Раннее происхождение особой повести о тохтамышевом разорении доказывается, прежде всего, ясными указаниями на бегство митрополита Киприана из Москвы в Тверь при известии о приближении татар. Характерно, что другие повести о тохтамышевом разорении, об этом или умалчивают, или говорят в какой-то неясной форме. В Ермолинской летописи об этом эпизоде совсем не говорится, хотя позже сообщается, что Дмитрий Донской разгневался на митрополита, «что не сиде в осаде» (ПСРЛ, т. XXIII, стр. 129). Симеоновская летопись умалчивает не только о бегстве митрополита, но даже о причинах опалы на него (ПСРЛ, т. XVIII, стр. 134). В Московском своде конца XV в. сказано о Киприане совсем неясно («митрополит виде в граде на Москве мятежь велик»), и лишь в конце повести замечено, что Киприан избыл нахождения татар на Костроме. Наконец, в Софийской первой летописи говорится, что Киприан приехал в Москву незадолго до прихода татар, после чего только в конце изложения выясняется, что митрополит спасался от ратных людей в Твери. Характерно, что в списке Царского слова о приезде Киприана в Москву были совсем зачеркнуты ввиду их нелепости (ПСРЛ, т. VI, стр. 95). Таким образом, становится ясным, что эти поправки и недомолвки возникли при Киприане или вскоре после его правления, так как они имели целью затушевать факт малодушия митрополита, бросившего столицу на произвол судьбы во время грозной опасности.

Отдельные детали, сохраненные особой повестью о разорении Москвы, имеют немалое значение для историка. Так, из повести узнаем о совещании боярской думы при великом князе («начаша думати с воеводами и с вельможи, старейши боляры»).

Отказ от сопротивления Тохтамышу произошел потому, что было «разньство в князех». В рассказе о народе, стоявшем с обнаженным оружием и не пускавшем беглецов из города, находим прямое упоминание о людях, стоявших «на земли с рогатины и з сулицами» и т. д.

Особая повесть о тохтамышевом разорении близка к описываемым событиям: «увы мне,— восклицает ее автор, — страшно се слышати, страшнее же того было видети». Она интересна, как ранний исторический памятник богатой и замечательной московской литературы конца XIV в.

/л. 57/ В лето 6890. Божиим гневом, грех ради наших, плени землю Русскую царь Тахтамышь. Посла слуги своя во град, нарицаемый Болгар, еже есть на Волзе, и повеле русских гостей грабити и суды их с товаром отъимати и провадити к собе на перевоз, на сию страну Волги со всеми своими безбожными татары с полки. И поиде изгоном на великого князя Дмитрея Ивановича своим злохитрием, не дающе вести пред ся. И то слышав князь Дмитрей Костянтинович Суздальский, и посла к царю Тахтамышу 2 сыны своя, Василья да Семена. Они же едва /л. 57 об./ постигоша близ предел Резанские земли. А князь Олег Резанъский срете царя Тахтамыша преже даже не вниде в землю его, и би ему челом, и бысть помощник и поспешник на пакость християном, и словеса изрече, како пленити и како без труда взяти каменной град Москву и князя Дмитрея добыта. Еще же к тому обведе царя около своея отчины Резанския земли. И едва прииде весть к великому князю Дмитрею. аще бо и не хотяше Тахтамыш (В рукописи Тохтамых), того бо ради все гости русские поимани быша, дабы вести не было на Русь. Князь же Дмитрей, сия слышав, уже идет на него царь Тахтамыш (В рукописи Тохтамых) во множестве силы своея, и нача совокупляти полки из града Москвы, хотя итти против царя, и начаша думати с воеводами и с вельможи, старейши боляры. И грех ради наших обретеся разньство в князех, и не хотяху помогати друг другу на безбожныя, не токмо друг /л. 58/ другу, но и брат брату, не помянуша пророка Давыда, глаголюща: «се коль добро, коль красно, еже жити братии вкупе». Бысть же промеж их неодиначество, но и неимоверство. И то познав и разумев и разсмотрев, благоверный и великий князь Дмитрий Ивановичь бысть в недоумении и размышлении велице, убоясь стати в лице противнаго царя, и не став бо против, ни подня руки против царя, и поеха во град свой Переяславль и оттуду мимо Ростова и паки вборзе на Кострому. А Киприян митрополит поеде во Тферь. Во граде же Москве смятия бысть велия, понеже бо, яко овцы не имуще пастыря, овии хотяху сидети, а овии хотяша бежати. И сотвориша вече, позвониша в колоколы. И восташа недобрии человеци крамолницы, хотящих изыти из града не токмо пущаху, но и грабяху, ни самого митрополита стыдяшеся, ни боляр старейших устрашишася /л. 58 об./, ни седин многолетных усрамишася, но бияху з града камением, а на земли с рогатины и з сулицами стояху, со обнаженным оружии, не пущающе вылести из града. И едва к вечеру умолиша, позде выступивших ограбиша. Град же единаче мятущуся, ни откуду же утешения чающе, но обаче пущих и больших зол чающе. И се некто князь литовский именем Остей, внук Олгердов, приеха к ним во град, окрепив народ и мятеж граду укротити, затворися с ними во граде в осаде со вставшими гражаны, и елико с волостей бежан и от инех градов прилучившихся, и боляре, и сурожане, и суконники, и прочии купцы, и архимариты, игумены, и протопопы, и прозвитеры, и дьякони, и чернци, и всяк возраст. Князь же Олег указа царю вся грады сущая по Оце. Царь же, прешед реку, взя Серпухов и пожже, и оттуду пои/л. 59/де к Москве, духа злаго наполнися, жгучи и воюючи, род християньский секучи. И прииде ратью к Москве августа в 23 в понедельник. И начаша у града спрашивати: «есть ли в городе князь Дмитрей». 3 запрал (Так в рукописи) же градных рекоша: «нету». Татари же отступивше, объглядающе около града приступы и рвы и стрелницы. Во граде же добрые люди моляхуся Христу богу день и нощь, постом и молитвой, ожидающе смерти, готовящеся с покаянием и причастием и слезами. Нецыи же недобрии людие начаша ходити по дворам, износяще ис погребов меды господьския и сосуды сребряныя и драгие скляницы, упивахуся даже и до пьянства, глаголюще: «не устрашаемся нашествия поганых татар, селик град тверд имуще». С проста рещи, возлазяше на град пьяни и шатахуся, ругающеся татаром, досажающе /л. 59 об./ образом безстудным и словеса износяще исполнены укоризны, мня бо, яко только есть силы татарския. Сыроядцы же голыми саблями махающе, образом, яко потяти хотяще, накивающе издалеча. На утрии же приступи царь со всею силою с полки под град. Гражане же, увидивше силу толику, убояшася зело. Противнии же поидоша ко граду. Гражяня же пустиша (В рукописи постиша) на ня стрелы, паче же татарския стрелы пренемогаша, беяху бо у них стрелцы горазди вельми, и яко дождь умножен, а друзии от них сотвориша листвица прикланяюще лезаху на стены. Граждане же варом их обливаху и тако возбраняху им. И многа же брань бываше, три дни бияхуся меж себя пренемогающеся. Един же некто гражанин москвитин суконник именем Адам, иже бе над враты Флоррарскими (Так в рукописи), приметив /л.60/ единого татарина нарочита и славна, иже бе сын некоего князя Ординъскаго, напряг стрелу самострелную, юже испусти напрасно и уязви в сердце безбожнаго и вскоре смерть ему нанесе. Се же бысть язва царю и татаром. В 4 день оболгаша князя их Остея лживыми речами и лживым миром, приехаша татари нарочитии, князи арьдинстии и рядници царевы, с ними же 2 князи суздалскии, Василей да Семен, сынове князя Дмитрея Суздальскаго. И пришед близ стен градных по опасу, и начата глаголати к сущим во граде: «царь вас, своих людей, хощет жаловати, неповинни есте смерти, не на вас бо воия прииде, но на Дмитрея ополчихся царь, ничто же от вас не требует, но изыдите во стрение (Так в рукописи) ему с честию и з дарми, купно и со князем своим, хоще бо видети град сей и в онь внитти, а вам даровати мир и любов, а вы ему врата /л. 60 об./ градная отворите». Тако же князи Нижнего Новагорода глаголаху: «имите нам веру, мы есме ваши князи християнстии, вам на том правду даем». Народи же християнстии веру яша словесем их, а не помянуша евангелиста, глаголющаго: «не всякому духу веруйте, но испытайте духи». Отвориша врата градные и выедоша с своим нкязем и Остеем, з дары многими, к царю. Тако же и архимариты, и честнии игумены, и прозвитери, и дьякони, со всем освещенным собором со кресты, тако же и боляре и весь народ. И в том часе преж всех убьен бысть князь их Остей пред градом, потом начата сечи попов и игуменов, аще и призва их со кресты. И святыя честныя иконы, и кресты повержени быша, на земли лежаща, ногами топчеми, ободраны, небрегоми никим же. Безбожнии же поидоша во град, секучи людие, а инии по листвицам на /л. 61 /град взыдоша, никому же возбраняюще. И бысть внутрь града и внеуду сеча велика, дондеже руце их и плеща ослабиша. Внутрь же града, ови толпами по улицам бежаху (В тексте бехаху), в перси бьюще и вопиюще, несть где избавления обрести и смерти избыти и острия меча укрытися, овии в церквах соборных затворишася, но ни тамо не избыша: безбожнии же разбита двери, их изсекоша. Оскуде бо князь и воевода, и все воинство их потребися, грех ради наших, несть избавляющего их от рук силных, яко не мощи слышати от многонароднаго вопля. И святые чюдотворные образы одраша и попраша, и святыя олтаря пограбиша, сосуды златые и сребряные, и кузнь, жемчюх и камение драгое, все поимаша и оставшая все пожгоша и поругаша, и всех побита, а овех в плен поведоша. /л. 61 об./ Сия приключися грех ради наших месяца августа 26 день в 7 час дни в четверг. Град убо огню предаша, а люди мечю. И бысть оттоле мечь, а отселе огнь, овии от меча бежаша, во огне изгореша, а овии от огня бежаше, мечем посечени быша, а инии в воде истопоша. Беяше бо дотоле град велик и чюден, ныне же от безбожных поруган и пожжен, несть лепоты, разве токмо земля, персть и прах и попел, трупия мертвых телеса лежаща, святые церкви стояща, аки разорены овдовевше и аки осиротевше. Плачется церковь о чадах церковных, паче же о избьенных: «о чада церковная, о страстотерпци избьении, иже нужную кончину приясте и смерть претерпесте». Где тогда красота церковная, понеже престала служба, ею же много блага у господа просим, престала святая литоргия и просфиры приношение, преста глас псалму, по /л. 62/ всему граду умолкоша божественыя песни духовныя. Увы мне, страшно се слышати, страшнее же того было видети. Не точию же едина Москва взята бысть тогда, но и прочии гради и страны пленени быша. Князь же великий со княгинею и з детми пребысть на Костроме, а брат его Володимер на Волоке, а мати Володимерова княини в Торжку, а Киприян митрополит во Тфери, а Герасим владыко Коломенский Новегороде. Князь же Володимер Андреевичь стояше ополчився близ Волока, собрав силу около себе, и нецыи от татар, не ведущи его, ни знающе, заехаша. Он же о бозе укрепився и удари на них, тии тако милостию божиею, овы уби, а инех живых поима, а инии прибегоша к царю, исповедаша ему бывшее. Царь же от того попудився и нача /л. 62 об./ помалу от града отступати. Идущу же ему от Москвы, безбожнии же взяша Коломно (Так в рукописи). Царь же перевезеся за реку за Оку и вся землю Резанскую огнем пожже и люди посече, а овех в плен поведе. Князь же Олег Резанский побеже. Идущу же царю к Орде отпусти посольством Шикмата шурина своего ко князю Дмитрею Суздальскому, вкупе сь сыном со князем Семеном, а другаго сына его поем в Орду, князя Василья. Отшедшим же татаром, не по мнозех днех благоверный князь Дмитрей Ивановичь и князь Владимер, коиждо с свои боляры, въехаста в свою отчину во град Москву. И видеша град пленен и огнем пожжен, а святые церкви разорены, а люди побиты, без числа лежаща. И о сем зело оскорбися и зжалися, яко и расплакатися има со слезами, кто бо не плачется таковыя градные погибели. И повелеша телеса мертвых /л. 63/ хранити, ото 80 мертвецев по рублю. И от того погребения 300 рублев. Не по мнозих же днех князь Дмитрий Иванович посла рать свою на князя Олга Резанского, Олег же не во мнозе дружине едва утече, а землю до остатка пусту сотвориша, пуще ему бысть татарские рати.

Рукоп. отд. Гос. б-ки им. В. И. Ленина, собр. Ундольского, № 1326, лл. 57-63.

Текст воспроизведен по изданию: Малоизвестные летописные памятники // Исторический архив, Том VII. М-Л. 1951

⇐ ПредыдущаяСтр 6 из 7

Было некое предвестие на протяжении многих ночей — являлось знамение на небе на востоке перед раннею зарею: звезда некая, как бы хвостатая и как бы подобная копью, иногда в вечерней заре, иногда же в утренней; и так много раз бывало. Это знамение предвещало злое пришествие Тохтамыша на Русскую землю и горестное нашествие поганых татар на христиан, как и случилось то по гневу Божию за умножение грехов наших. <…>

Некоторое время спустя каким-то образом дошла весть до князя великого о татарской рати, хотя и не желал Тохтамыш, чтобы кто-либо принес весть на Русь о его приходе, и того ради все купцы русские схвачены были, и ограблены, и задержаны, чтобы не дошли вести до Руси. Однако есть некие доброжелатели, для того и находящиеся в пределах ордынских, чтобы помогать земле Русской.

Когда князь великий услышал весть о том, что идет на него сам царь во множестве сил своих, то начал собирать воинов, и составлять полки свои, и выехал из города Москвы, чтобы пойти против татар. И тут начали совещаться князь Дмитрий и другие князья русские, и воеводы, и советники, и вельможи, и бояре старейшие, то так, то иначе прикидывая. И обнаружилось среди князей разногласие, и не захотели помогать друг другу, и не пожелал помогать брат брату. <…> И то поняв, и уразумев, и рассмотрев, благоверный князь пришел в недоумение и в раздумье и побоялся встать против самого царя. И не пошел на бой против него, и не поднял руки на царя, но поехал в город свой Переяславль, и оттуда — мимо Ростова, а затем уже, скажу, поспешно к Костроме. <…>

А тем временем внутри города добрые люди молились Богу день и ночь, предаваясь посту и молитве, ожидая смерти, готовились с покаянием, с причастием и слезами. Некие же дурные люди начали ходить по дворам, вынося из погребов меды хозяйские и сосуды серебряные и стеклянные, дорогие, и напивались допьяна и, шатаясь, бахвалились, говоря: «Не страшимся прихода поганых татар, в таком крепком граде находясь, стены его каменные и ворота железные. Не смогут ведь они долго стоять под городом нашим, двойным страхом одержимые: из города — воинов, и извне — соединившихся князей наших нападения убоятся». И потом влезали на городские стены, бродили пьяные, насмехаясь над татарами, видом бесстыдным оскорбляли их, и слова разные выкрикивали, исполненные поношения и хулы, обращаясь к ним, — думая, что это и есть вся сила татарская. Татары же, стоя напротив стены, обнаженными саблями махали, как бы рубили, делая знаки издалека.

И в тот же день к вечеру те полки от города отошли, а наутро сам царь подступил к городу со всеми силами и со всеми полками своими. Горожане же, со стен городских увидев силы великие, немало устрашились. И так татары подошли к городским стенам. Горожане же пустили в них по стреле, и они тоже стали стрелять, и летели стрелы их в город, словно дождь из бесчисленных туч, не давая взглянуть. … И так в течение трех дней бились между собой до изнеможения. <…> Среди горожан был некий москвич, суконник, по имени Адам, с ворот Фроловских приметивший и облюбовавший одного татарина, знатного и известного, который был сыном некоего князя ордынского; натянул он самострел и пустил неожиданно стрелу, которой и пронзил его сердце жестокое и скорую смерть ему принес. Это было большим горем для всех татар, так что даже сам царь тужил о случившемся. <…>

После того как простоял царь три дня, на четвертый, наутро, в полуденный час, по повелению царя приехали знатные татары, великие князья ордынские и вельможи его, с ними же и два князя суздальских, Василий и Семен, сыновья князя Дмитрия Суздальского. И, подойдя к городу и приблизившись с осторожностью к городским стенам, обратились они к народу, бывшему в городе: «Царь вам, своим людям, хочет оказать милость, потому что неповинны вы и не заслуживаете смерти, ибо не на вас он войной пришел, но на Дмитрия, враждуя, ополчился. Вы же достойны помилования. Ничего иного от вас царь не требует, только выйдите к нему навстречу с почестями и дарами, вместе со своим князем, так как хочет он увидеть город этот, и в него войти, и в нем побывать, а вам дарует мир и любовь свою, а вы ему ворота городские отворите». Также и князья Нижнего Новгорода говорили: «Верьте нам, мы ваши князья христианские, вам в том клянемся». Люди городские, поверив словам их, согласились и тем дали себя обмануть, ибо ослепило их зло татарское и помрачило разум их коварство бесерменское; позабыли и не вспомнили сказавшего: «Не всякому духу веруйте». И отворили ворота городские, и вышли со своим князем с дарами многими к царю, также и архимандриты, игумены и попы с крестами, а за ними бояре и лучшие мужи, и потом народ и черные люди.

И тотчас начали татары сечь их всех подряд. Первым из них убит был князь Остей перед городом, а потом начали сечь попов, игуменов, хотя и были они в ризах и с крестами, и черных людей. И можно было тут видеть святые иконы, поверженные и на земле лежащие, и кресты святые валялись поруганные, ногами попираемые, обобранные и ободранные. Потом татары, продолжая сечь людей, вступили в город, а иные по лестницам взобрались на стены, и никто не сопротивлялся им на заборолах, ибо не было защитников на стенах, и не было ни избавляющих, ни спасающих. И была внутри города сеча великая и вне его также. И до тех пор секли, пока руки и плечи их не ослабли и не обессилели они, сабли их уже не рубили — лезвия их притупились. Люди христианские, находившиеся тогда в городе, метались по улицам туда и сюда, бегая толпами, вопя, и крича, и в грудь себя бия. Негде спасения обрести, и негде от смерти избавиться, и негде от острия меча укрыться! Лишились всего и князья, и воевода, и все войско их истребили, и оружия у них не осталось! <…>

И тогда можно было видеть в городе плач, и рыдание, и вопль великий, слезы неисчислимые, крик неутолимый, стоны многие, оханье сетованное, печаль горькую, скорбь неутешную, беду нестерпимую, бедствие ужасное, горе смертельное, страх, трепет, ужас, печалование, гибель, попрание, бесчестие, поругание, надругательство врагов, укор, стыд, срам, поношение, уничижение.

Все эти беды от поганых выпали роду христианскому за грехи наши. И так вскоре те злые взяли город Москву месяца августа в двадцать шестой день, на память святых мучеников Андриана и Натальи, в семь часов дня, в четверг после обеда. Добро же и всякое имущество пограбили, и город подожгли — огню предали, а людей — мечу. И был оттуда огонь, а отсюда — меч: одни, от огня спасаясь, под мечами умерли, а другие — меча избежав, в огне сгорели. И была им погибель четырех родов. Первая — от меча, вторая — от огня, третья — в воде потоплены, четвертая — в плен поведены. <…>

Плачет церковь о чадах церковных, а всего более об убитых, как мать, о детях плачущая. О чада церковные, о страстотерпцы избиенные, приявшие насильственную смерть, перенесшие двойную гибель — от огня и меча, от насилия поганых! Церкви стояли, утратившие великолепие и красоту! Где прежняя красота церковная? — ибо прекратилась служба, которой многих благ у Господа просим, прервалась святая литургия, не стало приношения святой просфиры на святом престоле, прекратились молитвы заутренние и вечерние, прервался глас псалмов, по всему городу умолкли песнопения! Увы мне! Страшно слышать, страшнее же тогда было видеть! Грехи наши то нам сотворили! Где благочиние и благостояние церковное? Где чтецы и певцы? Где клирошане церковные? Где священники, служащие Богу и день, и ночь? Все лежат и почили, все уснули, все посечены были и перебиты, под ударами мечей умерли. Нет звона в колокола, и нет зовущего ударами в била, ни спешащего на зов; не слышно в церкви голосов поющих, не слышно славословия, ни слов хвалы, нет в церквах стихословия и благодарения. Воистину суета человеческая, и всуе суетность людская. Таков был конец московскому взятию.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *