Никулин воспоминания

От солдата до генерала

Воспоминания о войне

Том 11

Посвящается величию

Подвига Солдата

Великой Отечественной войны

Дорогой читатель!

Перед Вами книга солдатских мемуаров. Это волнующие, искренние, простые и правдивые рассказы опаленных войной защитников Отечества. С честью и достоинством они прошли через огонь и дым пожарищ величайших сражений, народ назвал их Солдатами Победы.

Никто не забыт! Ничто не забыто!

Предисловие к изданию

Во всемирной истории Вторая мировая война занимает особое место. Главным героем священной войны с фашизмом стал советский солдат. В грозный час смертельной опасности он не дрогнул, не пал духом, не склонил голову перед захватчиками. Не щадя себя в яростных и ожесточенных боях, сражаясь за каждый рубеж и высоту, он остановил врага у стен Москвы, обескровил отборные войска, покорившие Европу, а затем отбросил их на сотни километров, одержав первую историческую победу под Москвой.

Это он окружил и уничтожил крупнейшую группировку врага под Сталинградом, разгромил его хваленые танковые армады на Курской дуге, форсировал Днепр, освободил блокадный Ленинград, все наши земли, а затем и народы Восточной Европы, штурмом взял Берлин, водрузил Красное знамя над рейхстагом и принес народам мира Победу. Она стала возможной в результате великого единения армии и народа, большой организаторской деятельности ВКП(б) и всех государственных органов, подвига солдата и труженика тыла, партизана и подпольщика. Эта слава на века, радость и гордость, слезы и горечь утрат, клятва помнить павших в боях, наука побеждать — урок недругам, зарящимся на чужие земли. Победа — это Знамя, которое объединяет всех людей Земли.

Выдающийся полководец и Маршал Победы Г.К. Жуков высоко оценил роль солдата в этой войне: «Кровью и потом солдата добыта Победа над сильным врагом. Он умел прямо смотреть в глаза смертельной опасности, проявил высшую воинскую доблесть и героизм. Нет границ величию его Подвига». Свой знаменитый труд «Воспоминания и размышления» прославленный маршал посвятил советскому солдату.

Всемирно-историческое значение Великой Победы в послевоенный период описано и доказано арсеналом фундаментальных военных трудов по истории, исследованию и изучению опыта Второй мировой войны.

Вместе с тем в военной мемуарной литературе преобладают воспоминания полководцев и видных военачальников. Даже мемуары командующих армиями стали появляться лишь в последнее десятилетие. Крайне редко издаются солдатские мемуары рядовых, сержантов, старшин, командиров взводов, рот, батальонов и им равных в различных родах войск и служб.

Не бывает армий без солдат, а боя — без бойцов. Именно они составляют основную массу непосредственных участников боевых действий, исполнителей замыслов и решений командиров и начальников. Лицом к лицу встречались они с врагом, смерть ходила рядом, но им выпало жить. Они — носители и первоисточники самой подробной, детальной, объективной и достоверной информации, интеграция и анализ которой позволяли командирам и штабам получить наиболее полную, правдивую и обоснованную оценку хода и результатов боя.

Первыми, кто пытался собрать и издать солдатские мемуары, были известные писатели С.С. Смирнов и K.M. Симонов. Их выступления по телевидению, радио и в печати пользовались большой популярностью, но по ряду объективных причин, таких, как значительная стоимость работ и недостаточный материально-технический уровень издательской базы, эта работа продолжения и развития не получила. Были и причины субъективные, к которым следует отнести недооценку значения солдатских мемуаров.

Память о войне неподвластна времени, интерес к героическому подвигу армии и народа продолжает возрастать. Открываются новые страницы патриотизма, геройства, стойкости, силы духа, верности долгу, мужества, чести и доблести. В них — ключи к решению многих задач, стоящих перед современным обществом.

Народная мудрость гласит: чтобы понять и оценить настоящее и предвидеть будущее, надо знать и помнить прошлое. Память о войне направляет наши мысли на патриотические дела в интересах народа и государства.

Празднование 60-летия Великой Победы подтвердило важное значение солдатских мемуаров как источников новых знаний о войне.

Редеют ряды ветеранов, и поэтому становится бесценной фронтовая, подлинная и достоверная, простая солдатская правда о войне. В этой связи потребность собрать, сохранить и издать воспоминания всех участников боевых действий стала еще более актуальной.

Большой размах и авторитет в стране приобрело ветеранское движение. Ветеранские организации вместе с учебными заведениями стали ведущей силой в решении задачи воспитания у молодого поколения высокого чувства патриотизма, долга и готовности к служению Отечеству.

Благодаря помощи и активному участию Московского комитета ветеранов войны проведена работа по созданию многотомной серии воспоминаний всех участников боевых действий Второй мировой войны — от солдата до генерала. Для оказания помощи в подготовке воспоминаний к каждому ветерану прикрепляется студент учебного заведения. Совместная работа ветеранов и студентов имеет огромное воспитательное значение.

Достигнутый уровень компьютеризации учебных заведений и современная полиграфическая база способствуют решению задачи издания воспоминаний всех участников войны. Стало возможным с высоким качеством и в короткие сроки издавать серию книг до 50 воспоминаний в каждом томе с фотографиями ветерана и студента. За счет спонсорской помощи предпринимателей и организаций предыдущие тома издавались в количестве 750–850 экземпляров. По просьбе ветеранов и студентов, начиная с 7-го тома тираж увеличен до 1000 экземпляров: безвозмездно по 2 экземпляра передаются ветеранам и студентам, а остальные 800 экземпляров в библиотеки ведущих университетов, музеев, ветеранских организаций и глав исполнительной власти всех регионов России, а также в библиотеки ведущих зарубежных университетов мира.

Опыт взаимодействия ветеранской организации 4-й гвардейской танковой армии, Московского комитета ветеранов войны в целом и факультета военного обучения Московского авиационного института (государственного технического университета) по подготовке воспоминаний ветеранов войны стал использоваться в 2003–2005 годах факультетами и кафедрами военного обучения еще четырнадцати российских высших учебных заведений:

Московского авиационно-технологического университета,

• Московского государственного горного университета,

• Московского государственного лингвистического университета,

• Московского государственного строительного университета,

• Московского государственного технического университета им. Косыгина,

• Московского государственного университета природоустройства,

• Московского инженерно-физического института (государственного университета),

• Московского энергетического института (технического университета),

• Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова,

• Российского государственного технологического университета им. К.Э. Циолковского,

• Московского государственного агроинженерного университета им. В.П. Горячкина

• Кубанского государственного аграрного университета

• Кубанского государственного технологического университета

• Кубанского государственного университета

С октября 2003 года на кафедре истории Московского авиационного института (государственного технического университета) была проведена работа по привлечению к этому движению студентов-первокурсников. Добровольная активность студентов кафедры превзошла все ожидания — только за один семестр они способны подготовить материалы на целый том. Их работа представлена в 7-м томе.

Николай Никулин.

Каждый день, каждый час случается что-то новое. То вдруг немецкий снайпер уложил меня в воронку и не давал шевелиться до ночи, стреляя после каждого моего движения. Три часа на лютом морозе – и ногти слезли с обмороженных пальцев. Правда, потом выросли – кривые, как у черта… То немец забросил в мое укрытие гранату, но, слава Богу, у меня уже выработалась четкая реакция и я успел молниеносно выкинуть ее за бруствер, где она тотчас же грохнула… То во время обеда немецкий снаряд пробил потолок в нашей землянке, но не разорвался и только шипел на полу. «Ну что, ребята, вынесите его и давайте обедать», – сказал лейтенант. Из-за таких пустяков уже никто в это время не клал в штаны. Ко всему привыкаешь. Однажды тяжелая мина угодила в нашу землянку, разметала бревенчатый накат, но, к счастью, не пробила его. Я даже не проснулся от страшного грохота, содрогания почвы и от земли, посыпавшейся сверху. Обо всем поведал мне утром связист Полукаров, который проводил ночи, стоя на четвереньках, «в позе зенитной пушки», так как приступы язвы желудка не давали ему уснуть.

Известна история, когда во время обстрела солдат ощутил неизъяснимую тоску и потребность пойти к соседям. Сделав это, он обнаружил соседнюю землянку разбитой, а всех людей – погребенными под обломками. Пока он возвращался, его собственное укрытие постигла та же участь. Со мною это тоже произошло, правда, не под Погостьем, а позже, в 1944 году на станции Стремутка около Пскова… А когда на тебя прет танк и палит из пушки? А когда тебя атакуют, когда надо застрелить человека и успеть это сделать до того, как он убьет тебя? Но обо всем этом уж столько писали, столько рассказывали оставшиеся в живых, что тошно повторять. Удивительно лишь, что человек так много мог вынести! И все же почти на каждом уцелевшем война оставила свою печать. Одни запили, чтобы отупеть и забыться. Так, перепив, старшина Затанайченко пошел во весь рост на немцев: «Уу, гады!»… Мы похоронили его рядом с лейтенантом Пахомовым – тихим и добрым человеком, который умер, выпив с тоски два котелка водки. На его могиле мы написали: «Погиб от руки немецко-фашистских захватчиков», то же самое сообщили домой. И это была правильная, настоящая причина гибели бедного лейтенанта. Их могилы исчезли уже в 1943 году… Многие озверели и запятнали себя нечеловеческими безобразиями в конце войны в Германии.

Многие убедились на войне, что жизнь человеческая ничего не стоит, и стали вести себя, руководствуясь принципом «лови момент» – хватай жирный кусок любой ценой, дави ближнего, любыми средствами урви от общего пирога как можно больше. Иными словами, война легко подавляла в человеке извечные принципы добра, морали, справедливости. Для меня Погостье было переломным пунктом жизни. Там я был убит и раздавлен. Там я обрел абсолютную уверенность в неизбежности собственной гибели. Но там произошло мое возрождение в новом качестве. Я жил как в бреду, плохо соображая, плохо отдавая себе отчет в происходящем. Разум словно затух и едва теплился в моем голодном измученном теле.

Духовная жизнь пробуждалась только изредка. Когда выдавался свободный час, я закрывал глаза в темной землянке и вспоминал дом, солнечное лето, цветы, Эрмитаж, знакомые книги, знакомые мелодии, и это было как маленький, едва тлеющий, но согревавший меня огонек надежды среди мрачного ледяного мира, среди жестокости, голода и смерти. Я забывался, не понимая, где явь, где бред, где грезы, а где действительность. Все путалось. Вероятно, эта трансформация, этот переход из жизни в мечту спас меня. В Погостье «внутренняя эмиграция» была как будто моей второй натурой. Потом, когда я окреп и освоился, этот дар не исчез совсем и очень мне помогал. Вероятно, во время войны это был факт крамольный, не даром однажды остановил меня в траншее бдительный политрук: «Мать твою, что ты здесь ходишь без оружия, с цветком в руках, как Евгений Онегин! Марш к пушке, мать твою!»…

Именно после Погостья у меня появилась болезненная потребность десять раз в день мыть руки, часто менять белье. После Погостья я обрел инстинктивную способность держаться подальше от подлостей, гадостей, сомнительных дел, плохих людей, а главное – от активного участия в жизни, от командных постов, от необходимости принимать жизненные решения, для себя и в особенности за других. Странно, но именно после Погостья я почувствовал цену добра, справедливости, высокой морали, о которых раньше и не задумывался. Погостье, раздавившее и растлившее сильных, в чем-то укрепило меня – слабого, жалкого, беззащитного. С тех пор я всегда жил надеждой на что-то лучшее, что еще наступит. С тех пор я никогда не мог «ловить мгновение» и никогда не лез в общую свару из-за куска пирога. Я плыл по волнам – правда, судьба была благосклонна ко мне…

Атаки в Погостье продолжались своим чередом. Окрестный лес напоминал старую гребенку: неровно торчали острые зубья разбитых снарядами стволов. Свежий снег успевал за день почернеть от взрывов. А мы все атаковали, и с тем же успехом. Тыловики оделись в новенькие беленькие полушубки, снятые с сибиряков из пополнения, полегших, еще не достигнув передовой, от обстрела. Трофейные команды из старичков без устали ползали ночью по местам боев, подбирая оружие, которое кое-как чистили, чинили и отдавали вновь прибывшим. Все шло, как по конвейеру.

Убитых стали собирать позже, когда стаял снег, стаскивали их в ямы и воронки, присыпая землей. Это не были похороны, это была «очистка местности от трупов». Мертвых немцев приказано было собирать в штабеля и сжигать.

Видел я здесь и другое: замерзшие тела убитых красноармейцев немцы втыкали в сугробы ногами вверх на перекрестках дорог в качестве указателей.

Весь январь и февраль дивизии топтались у железной дороги в районе Погостья – Шала. По меньшей мере, три дивизии претендовали на то, что именно они взяли Погостье и перешли железнодорожное полотно. Так это и было, но все они были выбиты обратно, а потом вновь бросались в атаку. Правда, они сохранили лишь номера и командиров, а солдаты были другие, новые, из пополнений, и они шли в атаку по телам своих предшественников.

Штаб армии находился километрах в пятнадцати в тылу. Там жили припеваючи… Лишали иллюзий комсомолок, добровольно пришедших на фронт «для борьбы с фашистскими извергами», пили коньяк, вкусно ели… В Красной армии солдаты имели один паек, офицеры же получали добавочно масло, консервы, галеты. В армейские штабы генералам привозили деликатесы: вина, балыки, колбасы и т. д. У немцев от солдата до генерала меню было одинаковое и очень хорошее. В каждой дивизии была рота колбасников, изготовлявшая различные мясные изделия. Продукты и вина везли со всех концов Европы. Правда, когда на фронте было плохо (например, под Погостьем), и немцы, и мы жрали дохлых лошадей.

Из штаба по карте командовал армией генерал Федюнинский, давая дивизиям приблизительное направление наступления. Связь часто рвалась, разведка работала плохо. Полки теряли ориентировку в глухом лесу, выходили не туда, куда надо. Винтовки и автоматы нередко не стреляли из-за мороза, артиллерия била по пустому месту, а иногда и по своим. Снарядов не хватало…

Немцы знали все о передвижениях наших войск, об их составе и численности. У них была отличная авиаразведка, радиоперехват и многое другое.

И все-таки Погостье взяли. Сперва станцию, потом деревню, вернее, места, где все это когда-то было. Пришла дивизия вятских мужичков, низкорослых, кривоногих, жилистых, скуластых. «Эх, мать твою! Была не была!» – полезли они на немецкие дзоты, выкурили фрицев, все повзрывали и продвинулись метров на пятьсот. Как раз это и было нужно. По их телам в прорыв бросили стрелковый корпус – и пошло, и пошло дело. В конце февраля запустили в прорыв наш дивизион – шесть больших неуклюжих пушек, которые везли трактора. Больше – побоялись, так как в случае окружения вытащить эту тяжелую технику невозможно.

Железнодорожная насыпь все еще подвергалась обстрелу – правда, не из пулеметов, а издали артиллерией. Переезд надо было преодолевать торопливо, бегом. И все же только сейчас мы полностью оценили жатву, которую собрала здесь смерть. Раньше все представлялось в «лягушачьей перспективе» – проползая мимо, не отрываешь носа от земли и видишь только ближайшего мертвеца. Теперь же, встав на ноги, как подобает царю природы, мы ужаснулись содеянному на этом клочке болотистой земли злодейству! Много я видел убитых до этого и потом, но зрелище Погостья зимой 1942 года было единственным в своем роде! Надо было бы заснять его для истории, повесить панорамные снимки в кабинетах всех великих мира сего – в назидание. Но, конечно, никто этого не сделал. Обо всем стыдливо умолчали, будто ничего и не было.

Трупами был забит не только переезд, они валялись повсюду. Тут были и груды тел, и отдельные душераздирающие сцены. Моряк из морской пехоты был сражен в момент броска гранаты и замерз, как памятник, возвышаясь со вскинутой рукой над заснеженным полем боя. Медные пуговицы на черном бушлате сверкали в лучах солнца. Пехотинец, уже раненый, стал перевязывать себе ногу и застыл навсегда, сраженный новой пулей. Бинт в его руках всю зиму трепетал на ветру.

В лесочке мы обнаружили тела двух групп разведчиков. Очевидно, во время поиска немцы и наши столкнулись неожиданно и схватились врукопашную. Несколько тел так и лежали, сцепившись. Один держал другого за горло, в то время как противник проткнул его спину кинжалом. Другая пара сплелась руками и ногами. Наш солдат мертвой хваткой, зубами ухватил палец немца, да так и замерз навсегда. Некоторые были разорваны гранатами или застрелены в упор из пистолетов.

Штабеля трупов у железной дороги выглядели пока, как заснеженные холмы, и были видны лишь тела, лежащие сверху. Позже, весной, когда снег стаял, открылось все, что было внизу. У самой земли лежали убитые в летнем обмундировании – в гимнастерках и ботинках. Это были жертвы осенних боев 1941 года. На них рядами громоздились морские пехотинцы в бушлатах и широких черных брюках («клешах»). Выше – сибиряки в полушубках и валенках, шедшие в атаку в январефеврале сорок второго. Еще выше – политбойцы в ватниках и тряпичных шапках (такие шапки давали в блокадном Ленинграде). На них – тела в шинелях, маскхалатах, с касками на головах и без них. Здесь смешались трупы солдат многих дивизий, атаковавших железнодорожное полотно в первые месяцы 1942 года. Страшная диаграмма наших «успехов»! Но все это обнажилось лишь весной, а сейчас разглядывать поле боя было некогда. Мы спешили дальше. И все же мимолетные страшные картины запечатлелись в сознании навсегда, а в подсознании – еще крепче: я приобрел здесь повторяющийся постоянно сон – горы трупов у железнодорожной насыпи.

Миновав несколько подбитых танков KB, дорога спустилась в замерзшее болото и долго тянулась среди заснеженных кочек и кустов. Потом начались леса. Настоящая дремучая тайга. Я даже не знал, что близ Ленинграда может быть такое. Царственные ели огромной высоты. Осины, ствол которых едва могут охватить два человека. Красота неописуемая! Под одну из елей трактор подтащил кухню. Как только повар приготовился раздавать горячую баланду, сверху посыпался снег и тяжело вывалился из ветвей здоровенный немец в зеленой шинели и пилотке, натянутой на уши. Наше храброе воинство во главе с поваром бросилось наутек. Однако немец был совсем обморожен, не мог двигать руками и хотел только сдаться в плен. Его посадили на дерево два дня назад, приказав стрелять иванов. Но фронт прошел дальше. Не дождавшись возвращения своих, решил ганс идти сдаваться.

Повар Серегин поразил меня накануне ночью. Я ходил по дороге часовым и вдруг услышал глухие удары: то повар старательно, с придыханием рубил топором резиновый сапог на ноге мерзлого мертвеца, второй сапог был уже оттяпан. «Сырые дрова не горят, а резиной хорошо растапливать котел», – пояснил мне Серегин. Это была солдатская смекалка в действии.

Потом мы ехали и шли дальше. Останавливались только пострелять и переночевать. Спали у костра или просто на снегу. Костер греет ту часть тела, которая к нему повернута. Плюется угольками, прожигает шапки, шинели, опаляет лица, в то же время спина леденеет от стужи. Но костер все же лучше, чем ничего. Переночевав, едем дальше. Все время редкий обстрел. Рядом плетутся пехотинцы, нагруженные, как верблюды. По обочине, по целине, быстро скользят лыжники в белых маскхалатах. Расталкивая всех, прут танки, пуская снежную пыль и бензиновую вонь. Убитых попадается немного, единицы. Лишь на одной полянке лежит человек тридцать-сорок, очевидно, жертвы налета авиации. У одного, старшего сержанта, в груди громадная дыра, а на краю ее, на лохмотьях гимнастерки, горит исковерканный орден.

Бредут раненые. У обочины лежит какой-то странный солдат – лихорадочно бредит, лицо у него пунцово-красное. Что с ним? Может быть, он болен? Жар? Все идут мимо, всем некогда. Проходим сожженные деревни. Вот Зенино: трубы, груды пепла и в них – сгоревшие лошади. Через два месяца эти обжаренные разложившиеся туши без остатка съедят храбрые воины – казахи, пришедшие пополнить наши поредевшие полки. Подходим вплотную к Кондуе, Смердыне. Разносится слух, что разведка уже дошла до Любани и соединилась с выступавшими навстречу. Но дело застопоривается. Фронт стабилизируется. Несколько подразделений, в частности лыжные батальоны, вырвавшиеся вперед, гибнут. К тому же в конце марта начинается оттепель, тают снега, из-под них вновь появляются мертвецы. Рядами, на местах зимних атак и поодиночке, в сугробах у дороги. То были раненые, умершие на пути в госпиталь. Их порядочно скопилось за зиму: забинтованные головы, руки или ноги в фанерных лубках, фиксирующих раздробленные кости…

Происходит стихийное бедствие: дороги раскисли, болота стали непроходимыми, ни еду, ни оружие подвезти невозможно. Застревают даже трактора. Вереницы солдат шлепают по грязи, увязая по колено, а иногда и по пояс, таща то два снаряда, то мешок с сухарями, то ящик с патронами. Обратно по слякоти волокут раненых, покрытых коростой из крови и грязи. Жрать нечего. Хлеба нет. Баланда, которую дают, – без соли. А вы когда-нибудь такое пробовали? Армия на грани паралича. Спохватившись, командование принимает срочные меры для восстановления дороги. Тысячи солдат с топорами и пилами валят лес, строят гати. Они облепили дорогу как муравьи. Недели через две дорога готова. Это поперечный настил из тонких бревен, положенных на толстые лежаки. Езда по такой дороге вытряхивает душу. Раненые, не выдержав вибрации, умирают, в лучшем случае у них возобновляется кровотечение. Но все же дорога – основная артерия войны – есть, и фронт оживет. Ее обстреливает противник. «Лапотники» (так называли немецкие пикирующие бомбардировщики Ю-87 за неубирающиеся колеса) по пять-шесть раз в день, гуськом, со страшным воем, включив специальные сирены, пикируют на перекрестки. Бомбы разбрасывают бревна, грязь, машины, людей, но через полчаса движение возобновляется.

Землянки затопило водой. Вместо них делаем настилы из веток, окруженные двойными плетнями, заполненными землей. Сверху – опять бревна и земля. Не так надежно, но все же укрывает от осколков и можно спать в тепле. Мы мокры, покрыты грязью. Валенки сменили на ботинки с обмотками – идиотское устройство, все время разматывающееся и болтающееся на ногах. Но переодели не всех. Однажды, переходя по бревну лесную речку, я встретил солдата в полушубке и валенках, который брел по колено в воде.

«Что ж ты, друг?» – спросил я. «Мы из лыжного батальона», – ответил он.

Как-то раз я лег спать под кустом на сухое место, для верности положив под себя лопату – чисто символическую защиту от сырости. Проснулся в воде, в насквозь промокшем ватнике. Одежда потом высохла прямо на теле – и никакой простуды! Привычных болезней в то страшное время не было. Конечно, кто-то чем-то болел. Сержант Сарычев, бледный до синевы и худой как скелет, мучился язвой. Лешка Юдин, храбрый разведчик, страдал глистами. Повар Серегин хвастался застарелым триппером. Но все это были мелочи жизни.

Наступление застопорилось, его пытались продолжить, посылая новые полки вперед. Теперь речь не шла уже о снятии блокады Ленинграда. Теперь надо было помочь 2-й ударной армии, попавшей в окружение под Любанью. Шло пополнение из Татарии, из Казахстана, из Ленинграда. Но немцы оборонялись умело, и фронт не двигался. Когда наступило лето, мы перешли к обороне. Реже стала стрельба, опустели дороги. Войска закапывались в землю.

Началась бесконечная работа. Мы выкапывали километры траншей, строили сотни укрытий, зарывали пушки, машины, кухни, склады. Рыли стационарные сортиры, так как до этого солдаты загадили все придорожные леса. Я стал завзятым землекопом, научился рубить срубы, обтесывать топором любую нужную деталь, выковывать из жести печку, трубу и т. д. Даже гроб однажды пришлось ладить. Обычно хоронили солдат, прикрыв их шинелью или куском брезента, или просто так. Но тут убило старшего лейтенанта Силкина. Начальство решило, что ему полагается гроб, да и времени на подготовку похорон было предостаточно. И мы построили гроб. Досок не было, пришлось срубить огромную осину и расколоть ее с помощью клиньев на толстые доски. Гроб вышел чудовищно тяжелый, корявый, выгнуто-кособокий, похожий на большой сундук. Тащили его человек двадцать.

Между тем, природа кругом оживала. Подсыхала почва, появилась первая трава, набухали почки. Я, городской житель, впервые ощутил связь с матушкой-землей, вдыхал неведомые мне запахи и оживал сам вместе с окружающим миром. Проходила дистрофия, от чрезмерной работы наливались мышцы, тело крепло и росло – было мне девятнадцать. Если бы не война, эта весна в лесу была бы одной из самых прекрасных в моей жизни. Пели птицы, распускались почки. Однажды утром наш старшина выполз из землянки, пустил длинную тугую струю, глубоко вздохнул, оглянулся кругом и резюмировал: «Да. Весна. Шшепка на шшепку лезеть!»

Войска отдыхали в обороне. Убитых и раненых почти не было. Началась учеба, даже стали показывать кинофильмы, используя для этого большие землянки. Как-то одно занятие было посвящено изучению пистолета. Разбирая его, один из лейтенантов нечаянно выпалил в живот другому. Пуля застряла во внутренностях. Мы тотчас же погрузили раненого на грузовик и повезли в госпиталь, держа носилки в руках, чтобы не очень трясло. Но час езды по бревенчатому настилу вытряхнул остатки жизни из тела бедного лейтенанта. На могиле его, как водится, написали: «Погиб от руки фашистских захватчиков». Его фамилия была Олейник.

Везде понастроили бань и, наконец, вывели вшей. Не всех, конечно, а те мириады, которые одолевали нас зимою. Теперь осталось по две-три вошки на брата, и это было сносно. Каждое утро их вылавливали сообща, построившись на лужайке. В штабных документах это называлось «проверка на группу 0». Все было засекречено от врага, все было военной тайной.

Ночи стали короче, и в сумерках на дорогах можно было встретить странные шествия, напоминающие известную картину Питера Брейгеля старшего. Один солдат медленно вел за собою вереницу других. Большой палкой он ощупывал путь, а остальные шли гуськом, крепко держась друг за друга. Они ничего не видели. Это были жертвы так называемой куриной слепоты – острого авитаминоза, при котором человек лишается зрения в темноте. Я тоже прошел через это, но болезнь не продвинулась дальше начальной стадии. У меня лишь сузилось поле зрения, и я видел только два небольших участка местности прямо перед собою. Вокруг них все окружал мрак. Лечить куриную слепоту можно было витаминизированным сливочным маслом. Но его разворовывали, как разворовывали и обычное масло. Болезнь стойко держалась среди солдат.

Вообще-то военный паек был очень хорош: в день полагалось девятьсот граммов хлеба зимой и восемьсот летом, сто восемьдесят граммов крупы, мясо, тридцать пять граммов сахара, сто граммов водки во время боев. Если эти продукты доходили до солдата, минуя посредников, солдат быстро становился гладким, довольным, ублаженным. Но, как всегда – у нас много хороших начинаний, идей, замыслов, которые на практике обращаются в свою противоположность. Еда не всегда была в наличии. Кроме того, ее крали без стыда и совести, кто только мог. Солдат же должен был помалкивать и терпеть. Такова уж его доля. И все же куриная слепота – это не ленинградская дистрофия. От нее не подыхали.

Лето вошло в свои права, стало солнечным, зеленым, ягодным. Природа приласкала горемычных солдат. Фронт окончательно застыл, и нас отвели обратно к Погостью, где немцы не раз пытались срезать с фланга клин, вдававшийся в их расположение. Летом мы не узнали знакомых мест. Землянки затопила вода, растаяли и сравнялись могильные холмики, будто и не было их. Обустроившись заново, мы зажили сравнительно спокойно.

Августовское наступление 2-й ударной армии, так называемая Синявинская операция, прошло без нас. Мы слышали лишь отдаленный гул и грохот да видели армады немецких самолетов, тяжело пролетавших над нами, чтобы зайти в тыл нашим товарищам, погибавшим в окружении, в которое вновь попала многострадальная 2-я ударная. Позже до нас дошли слухи о разгроме под Синявино.

В один из солнечных дней августа нас построили и в зловещей тишине огласили знаменитый приказ N227, вызванный критическим состоянием на фронтах, в частности отступлением под Сталинградом. Приказ, подписанный Хозяином, был как всегда лаконичен, сух, точен и бил в самую точку. Смысл его сводился примерно к следующему: Ни шагу назад! Дальше отступать некуда! Будем учиться у врага и создадим заградительные отряды, которые обязаны расстреливать отступающих; командиры и комиссары получают право убивать трусов и паникеров без суда… Так ковалась будущая победа! Мурашки побежали по телу. Мы еще раз почувствовали, что участвуем в нешуточном деле.

Содержание

13. «Война все спишет», Леонид Рабичев

Эта книга противопоказана всем тем, кто рос на красивых историях о всегда безупречных советских солдатах и всегда кровожадных немцах. «Нет, не верю! Не могло такого быть!» — вскрикнет возмущенный читатель. Историю писали победители, а не проигравшие, и победителям не хотелось выставлять себя в дурном свете. Не удивительно, что книга Рабичева не пользуется особой популярностью. «Так нацистам и надо!» — упрямо заявит кто-то, читая о поведении наших солдат (не всех, конечно же!), вошедших в Германию. Но каким бы пламенем ненависти ни горела ваша душа, какой бы сильной ни была жажда мести, НЕЛЬЗЯ превращаться в одичавшее животное. Произведение прошедшего многие бои солдата подобно отрезвляющей пощечине, оно будто срывает шоры с глаз, показывая войну глазами женщин, детей и стариков, оказавшихся волею судьбы по ту сторону баррикад. Не они начали войну, но именно им пришлось за нее поплатиться, пока их генералы отсиживались в бункерах.

14. «Прокляты и убиты», Виктор Астафьев

Как и многие уже упомянутые произведения, данный роман ценен тем, что автор его – фронтовик, лично переживший все ужасы войны. К сожалению, книга так и осталась незаконченной. Среди прочих важных тем, ключевой сюжетной линией стали взаимоотношения между солдатами во время боевых действий. Астафьев уделяет немаловажное внимание конфликту, возникающему в сознании человека, терзаемого противоположными идеологиями. Как быть, когда ты безмерно любишь родину, отвергающую твою веру в Бога? Христианство – лейтмотив романа, в котором то и дело встречаются цитаты из Библии. Быть может, религиозность книги будет неприятна атеистам, однако затронутые темы глубоки и касаются наивысшего проявления гуманности и справедливости.

15. «Судьба человека», Михаил Шолохов

Пронзительное произведение основано на реальной истории, которую Шолохову поведал случайный знакомый. Главный герой – фронтовик Андрей Соколов, очутившийся в плену врага после ранения. Шолохов показывает нам всю гамму чувств, демонстрируя всевозможные характеры людей, цель которых – выжить. Одни пленные проявляют невероятное благородство, другие же паразитируют на горе товарищей и предают своих же ради поблажек от немцев. Вырвавшись, наконец, на свободу, Соколов узнает, что вся его семья погибла. Война прошла, наступил долгожданный мир, но в душе осталась пустота. Повстречав осиротевшего мальчонку, мужчина усыновляет его, даруя и ребенку, и самому себе надежду на новую жизнь.

16. «Повесть о настоящем человеке», Борис Полевой

Некогда одна из самых известных книг о войне, знакомая каждому школьнику, в последнее время пылится на полках опустевших библиотек. С магазинных прилавков ее вытеснили красочные издания историй о вампирах да волшебниках. Современные дети о ней слышали, да мало кто читал. Причина в том, что повесть в первую очередь советская, о советском человеке, о советском героизме – для советского читателя. Кто-то назовет ее пропагандистской, однако же она просто отражает реалии своего времени, те настроения минувших лет. Прочесть ее, безусловно, стоит, поскольку в основу сюжета легла реальная история летчика А. Маресьева.

17. «Дожить до рассвета», Василь Быков

Печальное произведение белорусского автора являет перед взором читателя всю глубину душевных переживаний одного человека. Да, он всего лишь маленькая шестеренка в гигантской машине войны, но его действия способны если и не остановить ее безжалостный механизм, то существенно замедлить. Герой выполняет опасное задание ценой собственной жизни, осознанно жертвуя собой во имя грядущей победы.

18. «Момент истины. В августе сорок четвертого…», Владимир Богомолов

Довольно известный роман переиздавался под разными названиями. Сюжет описывает события на территории Белорусской республики в конце лета 1944 года, сразу после освобождения тех земель войсками СССР. До конца войны осталось менее года, но об этом еще никто не знает, а потому бои кипят остервенело и разведка работает на полную мощь – как советская, так и немецкая. Свыше приходит приказ – любыми средствами остановить утечку военной информации к врагу. Группа агентов отправляется в чащу леса, чтобы найти засланных шпионов фюрера.

19. «Они сражались за Родину», Михаил Шолохов

Подобно Гоголю, Шолохов сжег продолжение своего романа. Однако и первой части достаточно, чтобы до глубины души проникнуться тяготами солдат пехоты. Измученные бесконечными сражениями и слишком частыми поражениями, герои сломлены и телом, и духом. Они глохнут из-за контузий, недоедают, не высыпаются, то и дело возвращаются думами к родному дому. Вот только и там не все хорошо: у многих солдат семейные неурядицы, усугубившиеся из-за войны. Некоторые уже и вовсе не верят в победу, но находят в себе силы вновь и вновь идти в атаку.

20. «Дорогой мой человек», Юрий Герман

Герман необычайно детально описывает судьбу своего главного героя. Владимир Устименко – человек с большой буквы, избравший профессию, крайне важную в мирное время и просто бесценную в военные годы. Володя – талантливый хирург, несущий непосильную ношу, сутками спасая израненных солдат. Да, такие как он не направляли горящие самолеты на склады нацистов. Медики не убивали врага, они спасали жизни наших ребят, внося посильную лепту в общее дело. Немаловажную роль занимает любовная линия с непревзойденной сценой, где Володя оперирует Варю. Измотанный бесконечными сменами, он не сразу понимает, что перед ним тяжело раненная возлюбленная. По мотивам трогательного романа был снят замечательный фильм с Алексеем Баталовым в роли Устименко.

«Щит и меч», Вадим Кожевников

Роман о необычайно сложной жизни советского разведчика, вынужденного скрывать свою истинную биографию, притворяясь одним из немецких офицеров. Александр Белов выдает себя за Иогана Вайса, чтобы внедриться в стан врага и получить доступ к ценным сведениям, способным склонить чашу весов на сторону СССР. Такая работа, разумеется, сказывается на характере и мировоззрениях главного героя. Мы видим, как из одухотворенного романтика Белов превращается в хладнокровный инструмент разведки.

11. «Василий Теркин», Александр Твардовский

Казалось бы, война никак не вяжется с улыбками и смехом, с развеселыми песнями хором. Однако же Твардовскому удалось показать, что даже в самые трудные минуты можно сохранить в сердце своем детскую веру в светлое будущее. Более того, жизненно важно этой самой веры не терять, шутить, дурачиться и строить планы на день грядущей – все перечисленное помогает выстоять даже в самом суровом бою. Чего стоит одна только глава «Орден», где бравый солдат представляет, как завоюет сердце какой-нибудь красавицы, заявившись на гулянья в сельском клубе. Читая строки поэмы о Василии Теркине, смеешься сквозь слезы. Ах, сколько таких вот славных парней полегло на поле брани…

1. «В списках не значился», Борис Васильев

Роман-легенда, основанный на документах. Как известно, первыми удар Великой Отечественной войны приняли на себя защитники Брестской крепости. Пограничники получили приказ не открывать огонь «на провокации» со стороны противника, они были обречены на смерть и сами это знали, но не отступили ни на шаг. «Человека можно убить, – говорит защитник Бреста, лейтенант Плужников, герой произведения, – но победить нельзя». Разве можно с этим поспорить?

2. «Живые и мертвые», Константин Симонов

Симонов – настоящая легенда и литературный символ той войны. Пронзительное, неповторимое «Жди меня, и я вернусь…» поднимало народный дух на недосягаемую высоту. Такой дух невозможно убить. Вот что значит сила слова! Эпопея «Живые и мертвые» была дополнена еще двумя шедеврами: «Солдатами не рождаются» и «Последнее лето». Читатель видит войну глазами Синцова и Серпилина – главных героев произведения. Здесь и переломный момент всей войны – Сталинградское сражение и Белорусская операция. Две первые книги великолепно экранизированы.

3. «В окопах Сталинграда», Виктор Некрасов

Повесть впервые была издана журналом «Знамя» в 1946 году. Отмечена Сталинской премией. Документальная история о переломной, героической Сталинградской битве, в которой участвовал сам автор. Книга, ставшая классической, по которой можно и нужно изучать правдивую историю войны.

4. «Горячий снег», Юрий Бондарев

Честный рассказ о битве на Сталинградском фронте, написанный ее участником. Читатель знакомится с событиями первого боя лейтенанта Юрия Бондарева – свидетеля, а затем классика прозы о войне. Артиллерийский расчет преграждает путь вражеским танкам под Сталинградом. Ребята стоят насмерть. От них зависит исход не только самой кровавой битвы, но в итоге и всей войны. Им не занимать героизма, силы духа, уверенности в своей правоте. Но разве смертникам запрещается мечтать о любви, надеяться, верить?

5. «А зори здесь тихие», Борис Васильев

Многим известен этот роман по великолепной, неповторимой экранизации, которую с удовольствием и каждый раз со слезами пересматривает вот уже не одно поколение. Баллада, легенда о юных зенитчицах была опубликована журналом «Юность» в 1960 году. Девичья бригада во главе со старшиной противостоит в неравной схватке вражеским диверсантам. В событиях 1942 года погибают все, кроме командира. Это тонкое психологическое произведение, в котором показано мастерски как любовь, красота и смерть не просто ходят рядом, а пересекаются друг с другом. Борис Васильев – классик русской литературы. Его знаменитые произведения: «Завтра была война», «В списках не значился» (упомянутый выше), «Не стреляйте в белых лебедей» и другие пополнили золотой фонд литературы.

6. «Навеки — девятнадцатилетние», Григорий Бакланов

Этот роман о тех ребятах, которые остались на той войне навеки девятнадцатилетними. Из ста парней, уходивших на фронт в этом возрасте, назад возвращались только трое. Кто думал, что вчерашние юные школьники проявят такой героизм, подвиг, бесстрашие и любовь к своей отчизне, пожертвовав ради нее самым дорогим? Книга богато иллюстрирована черно-белыми фотографиями молодых военных, которые не вернулись с войны. С ними лично автор не знаком. Эти фото он находил у военных корреспондентов. Эти фото – единственное, что от этих героев осталось.

7. «Блокадная книга», Даниил Гранин и Алесь Адамович

Книга о страшной блокаде города-героя, которую сам автор назвал «эпопеей человеческих страданий». Книга основана на документах, дневниках, воспоминаниях очевидцев этих жутких событий. Это произведение о девятистах мучительных блокадных днях, о «внутрисемейном» героизме, о силе человеческого духа. Все это помогло остаться людьми, пребывая в нечеловеческих обстоятельствах.

«Седьмая симфония», Тамара Цинберг

Отец писательницы был известным публицистом и знатоком еврейской литературы. В их семье книги почитались, поэтому, когда у Тамары была возможность покинуть блокадный Ленинград, она ей не воспользовалась, так как не могла бросить семейный архив. Именно этому сложному и страшному периоду посвящена повесть «Седьмая симфония».

Главная героиня, девочка-подросток, спасает новорождённого, от которого отказалась мать. Цинберг вложила в образ девочки то, каким видела город — стойким, храбрым и несломленным.

Купить книгу

9. «Война, блокада, я и другие…. Мемуары ребенка войны», Людмила Пожедаева

И снова о блокаде. О неповторимом примере стойкости, мужества, силы, высоты духа. Мы знакомимся с этим по мемуарам 16-летней девушки, школьницы, которая оказалась в ужасе блокады, а затем еще и в Сталинграде, когда ей было всего 7 лет. Война уродует не только тела, но калечит души всем: и победителям, и побежденным.

23. «Ночевала тучка золотая», Анатолий Приставкин

Обычно книги о войне содержат описания боевых действий, рассказывая о сложностях взрослых. Однако не стоит забывать о той категории населения, которая (в отличие от тех самых взрослых) никоим образом не несет ответственности за все военные ужасы. Речь о детях – сопутствующих жертвах, попавших под скрипучие колеса войны. Их родители гибнут, государство о них на время «забывает», решая более насущные вопросы. А эти мальчишки и девчонки рыщут по разрушенным улицам в поисках скудного пропитания. Их еще недавно ясные глаза смотрят на мир разочарованно, а сердца полны боли. Приставкин смело показал жизнь сирот, пострадавших не только от нацистов, но и от политики местной власти.

24. «Сын полка», Валентин Катаев

И снова печальное произведение о детях на войне. Во времена работы полевым корреспондентом, Катаеву доводилось встречать необычных сирот, росших на попечении армии. Таким образом, к нему пришла идея создания книги о сыне полка – одиноком мальчугане, найденном в окопах советскими солдатами. Повесть о Ванечке Солнцеве заставляет давиться слезами от нахлынувших чувств. Солдаты действительно относятся к мальчику, как к родному сыну – кормят его, шьют одежду по росту. Особенно трогательна сцена прощания разведчиков с Иваном, когда они (будто отцы и братья) собирают мальчика в дальний путь, укладывая в его торбочку мыло, хлеб и погоны погибшего офицера.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *