Не страны ни погоста

* * *
Если я заболею, к врачам обращаться не стану…
Я. Смеляков
Ни страны, ни погоста
не хочу выбирать.
На Васильевский остров
я приду умирать.
И. Бродский
Когда-то я написал иронически-шутливое стихотворение:
Ах, мои друзья – поэты
Любят красное словцо.
Сказанут про то, про это
Под дешёвое винцо.
Не сбылось, ну не случилось –
Как поэту не простишь.
Рифма так ведь и просилась —
Перед ней не устоишь.
21 июня 2005
Но если оставить в стороне шуточки, то стихотворение Бродского «Ни страны, ни погоста…» принадлежит к числу моих любимых стихотворений. Причём, сам Бродский, судя по всему, это стихотворение к своим лучшим не относил. Бродский больше ценил свои более поздние стихотворения. В этой связи интересны стихи, помещённые в известной антологии Евтушенко. Там, есть подборка стихотворений, подготовленная самим Бродским, и подборка, сделанная Евтушенко. В этой второй подборке как раз доминируют более ранние стихи Бродского, среди которых фигурирует и «Ни страны, ни погоста…» Это стихотворение люблю не только я. Достаточно в любом интернетовском поисковике набрать первые строки этого стихотворения, как откроются буквально сотни ссылок поклонников этого стихотворения. Думаю, секрета тут никакого нет. Стихи Бродского, как правило, содержат такое количество шарад, головоломок, разгадать которые могут весьма немногие. Бродский принадлежит к тем немногочисленным поэтам, которые демонстративно пишут только для избранных.(Я здесь цитирую свою статью «Кого можно называть русским национальным поэтом», опубликованную в журнале «Аврора»). Об этом же писал Солженицын: «Такое впечатление, что стихи (Бродского) нередко и рассчитаны на встречное напряжение читателя или ошеломить его сложностью. Многие из них заплетены как ребусы, головоломки. Насквозь прозрачный смысл в стихотворении бывает не часто. (Ну, это не у него же первого.) Сколько искрученных, исковерканных, раздёрганных фраз — переставляй, разбирай… Бывают фразы с непроизносимым порядком слов. Существительное от своего глагола или атрибута порой отодвигается на неосмысляемое, уже не улавливаемое расстояние; хотя формально имеется согласование, но до смысла нелегко доискаться. Фразы длиной по 20 стихотворных строк — это уже невладение формой? Переобременённые фразы приводят и к несуразным внутренним стыкам».Проиллюстрирую это утверждение Солженицина следующим примером. Вот одно типичное стихотворение Бродского:
Л. С.
Осень — хорошее время, если вы не ботаник,
если ботвинник паркета ищет ничью ботинок:
у тротуара явно ее оттенок,
а дальше — деревья как руки, оставшиеся от денег.
В небе без птиц легко угадать победу
собственных слов типа «прости», «не буду»,
точно считавшееся чувством вины и модой
на темно-серое стало в конце погодой.
Все станет лучше, когда мелкий дождь зарядит,
потому что больше уже ничего не будет,
и еще позавидуют многие, сил избытком
пьяные, воспоминаньям и бывшим душевным пыткам.
Остановись, мгновенье, когда замирает рыба
в озерах, когда достает природа из гардероба
со вздохом мятую вещь и обводит оком
место, побитое молью, со штопкой окон.
Как расшифровать фразу «если ботвинник паркета ищет ничью ботинок». Вроде слова ботвинник и ничья отсылают к шахматам (правда причём здесь шахматы?). Может быть, паркет ассоциируется с шахматной доской? Может быть, вставший с постели человек шарит на паркете ботинок? Опять причём здесь осень? После этой фразы стоит двоеточие. Но дальше идёт предложение «у тротуара явно ее оттенок», видимо относящийся к осени? Короче, шарада ещё та! Конечно, при желании в этом стихотворении можно найти много интересных находок. Это и деревья, осенью похожие на руки, оставшиеся от денег. Это и природа, которая осенью раскидывает из гардероба мятые вещи. Это и мелкий осенний дождик, зарядивший надолго, после которого ничего не будет кроме унылой зимы. Но все эти находки чередуются с шарадами и кроссвордами, через которые читателю или слушателю надо продираться, как через дремучий лес.
И вот среди других его таких стихотворений эта жемчужина:
Ни страны, ни погоста
не хочу выбирать.
На Васильевский остров
я приду умирать.
Твой фасад темно-синий
я впотьмах не найду.
между выцветших линий
на асфальт упаду.
И душа, неустанно
поспешая во тьму,
промелькнет над мостами
в петроградском дыму,
и апрельская морось,
над затылком снежок,
и услышу я голос:
— До свиданья, дружок.
И увижу две жизни
далеко за рекой,
к равнодушной отчизне
прижимаясь щекой.
— словно девочки-сестры
из непрожитых лет,
выбегая на остров,
машут мальчику вслед.
Тут и узнаваемый Петербург с его мостами, дымами и моросью, и Петроградский патриотизм, к которому поздний Бродский несколько охладел. И замечательный изящный образ двух прошлых жизней — двух сестричек, машущих мальчику, уходящему во взрослую жизнь. И сердечность, которой так не хватает в подавляющем большинстве его стихотворений. Вспомним опять слова Солженицына: «Из-за стержневой, всепроникающей холодности стихи Бродского в массе своей не берут за сердце. И чего не встретишь нигде в сборнике — это человеческой простоты и душевной доступности. От поэзии его стихи переходят в интеллектуально-риторическую гимнастику». Сначала, когда я начал анализировать стихотворение «Ни страны, ни погоста…», я полагал, что это стихотворение — прощание Бродского с Петербургом, когда его высылали из СССР. И две жизни, которые фигурируют в стихотворении, это, во-первых, жизнь до ссылки за «тунеядство» и, во-вторых, семь лет в СССР после ссылки. Но, на самом деле, стихотворение написано в 1962 году, т.е. за несколько лет до его ссылки. И возникает естественное предположение о пророческом смысле этого предсказания о том, что у Бродского будет две жизни: одна в родной стране и одна на чужбине. Впрочем, не исключено, что здесь есть намёк на реинкарнацию, т.е. две прошлые жизни — это жизни, бывшие у его души раньше (до его рождения). Кстати, именно в 1962 г. Иосифа Бродского опалила любовь к Марине Басмановой, которую он пронёс через многие годы своей жизни. Так что отблеск этой любви , возможно, и наложил свой отпечаток на этот стих и придал ему такую душевность.


И.Б.— 80 ЛЕТ


Доходный дом князя А.Д. Мурузи. Балкон «Полутора комнат» И.Б. помечен кружком


Доходный дом князя А.Д. Мурузи. Вид на Литейный пр.

Памятник на В.О.
М. Б.
Что нужно для чуда? Кожух овчара,
щепотка сегодня, крупица вчера,
и к пригоршне завтра добавь на глазок
огрызок пространства и неба кусок.
И чудо свершится. Зане чудеса,
к земле тяготея, хранят адреса,
настолько добраться стремясь до конца,
что даже в пустыне находят жильца.
А если ты дом покидаешь — включи
звезду на прощанье в четыре свечи
чтоб мир без вещей освещала она,
вослед тебе глядя, во все времена. («25. XII. 1993»)

— » —

Приложение
ВАСИЛЬЕВСКИЙ ОСТРОВ. ПУТЬ КРЫСОЛОВА
Сегодня Иосифу Бродскому исполнилось бы 80 лет. На нескольких снимках выше — легендарный доходный дом князя А.Д. Мурузи с только что отремонтированными фасадами. Здесь, в квартире № 28 на 2-м этаже, поэт прожил с с 1955-го по 1972 гг., отсюда он уехал в изгнание.
Нынешний вид дома просто радует. Но трудящиеся ждут обещанного к юбилею открытия музея-квартиры поэта, Нобелевского лауреата и Почетного гражданина Санкт-Петербурга.
Хочется верить, что когда-нибудь закончится вирусное уму помрачение, вернутся в город гости и туристы, можно будет показать им и «Полторы комнаты», и «моста Литейного склоненность», и «канал туманный Грибоедов».
А сейчас заглянем в одно из редко посещаемых мест, хранящих след души поэта.

В.О., Среднегаванский пр., д. 1/24/3
В 1962 г. Иосиф Бродский, которому исполнилось 22 года, пишет одно из самых известных своих стихотворений— «Стансы».
Е. В., А. Д.
Ни страны, ни погоста
не хочу выбирать.
На Васильевский остров
я приду умирать.
Твой фасад темно-синий
я впотьмах не найду,
между выцветших линий
на асфальт упаду.
И душа, неустанно
поспешая во тьму,
промелькнет над мостами
в петроградском дыму,
и апрельская морось,
под затылком снежок,
и услышу я голос:
— До свиданья, дружок.
И увижу две жизни
далеко за рекой,
к равнодушной отчизне
прижимаясь щекой,
— словно девочки-сестры
из непрожитых лет,
выбегая на остров,
машут мальчику вслед.
Оно посвящено двум студенткам филфака – Елене Валихан (Е.В.) и Але Друзиной (А.Д.), и речь здесь идет о вполне конкретном доме. Он на фото выше и выходит фасадами на Среднегаванский пр., ул. Детскую (бывш. Княгининскую) и ул. Канареечную. В 1960-е гг. здесь жила Елена Валихан, в альбом которой Бродский, сидя в гостях, написал это стихотворение.

источник фото — Citywalls
Ольга Бродович, подруга Елены и первая любовь юного Бродского вспоминает об этом так. «На <филологическом> факультете <Ленинградского университета> тогда существовало ЛИТО — литературное объединение. <…> Компания друзей, включавшая Осю, отрядила своего члена Гошу Шелинского в университет, чтобы … договориться о встрече — поговорить подробнее. Только произошло следующее. Поднялся Гоша на второй этаж и пошел по нашему коридору. Навстречу ему моя подруга Лена Валихан. Гошка как увидел ее, остолбенел и с места не сдвинулся. Лена была действительно необычайно хороша. Так или иначе, а кончилось тем, что к ней пришли трое — Гоша, Лёня Ентин и Ося Бродский. И хотя копна рыжих волос, делавшая голову абсолютно круглой, была только у Оси, Ленина мама прозвала всю эту троицу «Три апельсина».

Уже будучи в Штатах, слыша о том, что на Родине его строчка «На Васильевский остров я приду умирать…» стала общеизвестной и поминается всеми, И.Б. сокрушался: «Надо же! Альбомные стихи – а восприняты почему-то столь буквально».
Между тем эти «альбомные стихи» хранят немало загадок.
Почему фасад темно-синий? Дальтонизмом И.Б. не страдал. Единственный, наверное, в СПб дом, подходящий под это определение, находится совсем рядом, на другой стороне Детской ул. В нем с советских времен пребывают разные общежития.
Детская ул., 15 к2; 1908 г., арх. А.Ф. Барановский
Имеет ли этот дом какое отношение к стиху Бродского — не знаю. А вот, связь «Стансов» со «Светом незакатным» Ивана Бунина несомненна (кажется, это впервые было отмечено ).
Там, в полях, на погосте,
В роще старых берёз,
Не могила, не кости —
Царство радостных грёз.
Летний ветер мотает
Зелень длинных ветвей —
И ко мне долетает
Свет улыбки твоей.
Не плита, не распятье —
Предо мной до сих пор
Институтское платье
И сияющий взор.
Разве ты одинока?
Разве ты не со мной?
В нашем прошлом, далёком,
Где и я был иной?…
И.Б. уже в первой строке «кивнул» Бунину словом «погост».
До сих пор ИМХО никто не обращал внимание вот на какой стихотворный диалог. Это фрагмент из поэмы Бродского «Шествие» — ч. II, гл. 39 «Романс для Крысолова и Хора».
Вечный мальчик,
молодчик,
юнец,
вечный мальчик,
любовник,
дружок,
обер-нись
огля-нись,
наконец,
как вита-
ет над на-
ми снежок.
За спи-ной
полусвет,
полумрак,
только пят-
нышки, пят-
нышки глаз,
кто б ты ни
был — подлец
иль дурак,
все равно
здесь не вспом-
нят о нас!
Так за флей-
той настой-
чивей мчись,
снег следы
за-метет,
за-несет,
от безумья
забвеньем
лечись!
От забвенья
безумье
спасет.
Так спаси-
бо тебе,
Крысолов,
на чужби-
не отцы
голосят,
так спаси-
бо за слав-
ный улов,
никаких
возвраще-
ний назад.
Лирический герой «Стансов», «вечный мальчик, любовник, дружок» шествует в процессии, возглавляемой Крысоловом. Причем не цветаевским — скорее из Александра Грина, что заметил еще Лев Лосев.
«Пятнышки глаз» и «счастливое пение крыс», о котором далее поэт пишет, однозначно отсылают к блестящей готической петербургской новелле автора «Алых парусов». Но тогда тема Васильевского острова приобретает совсем иное звучание.
Вспомните, именно там происходила финальная битва Крысолова и Освободителя (прибывшей в Петроград крысы-мутанта). «Коварное и мрачное существо это владеет силами человеческого ума… В его власти изменять свой вид, являясь как человек, с руками и ногами, в одежде, имея лицо, глаза, подобные человеческим и даже не уступающие человеку, — как его полный, хотя и не настоящий образ. Крысы могут также причинять неизлечимую болезнь, пользуясь для того средствами, доступными только им. Им благоприятствуют мор, голод, война, наводнение и нашествие. Тогда они собираются под знаком таинственных превращений, действуя, как люди, и ты будешь говорить с ними, не зная, кто это. Они крадут и продают с пользой, удивительной для честного труженика, и обманывают блеском своих одежд и мягкостью речи. Они убивают и жгут, мошенничают и подстерегают; окружают роскошью, едят и пьют довольно и имеют все в изобилии».

Грин даже указывает точный адрес: В.О., 5 линия, дом 97. Однако на 5-й линии все номера домов четные, и последний дом значится за №70. Среди всех 29-ти линий В.О. дом № 97 есть только на 14-й линии. И он примечателен тем, что здесь, прямо во дворе жилого здания, в 1920 г. борцы за освобождение человечества организовали 1-й Государственный Крематорий для сжигания трупов (см. очерк автора настоящих строк).
«И душа, неустанно/поспешая во тьму,/промелькнет над мостами/в петроградском дыму…». Как-то даже не по себе становится от этой темы, и не хочется ее далее продолжать.
СКВОЗЬ ТЫСЯЧУ АРОК
Вот еще загадка. Где жила Аля Друзина (А.Д.)? В интернетах обычно указывают тот же дом № 1/24/3 на Среднегаванском пр. Я не нашел тому никаких подтверждений.
Исходя из стихотворения «Письмо к А. Д.» (1962 г.), можно предположить иное.
…Bсе, что ты обгоняешь, отстраняешь, приносишься мимо,
все, что было и есть, все, что будет тобою гонимо, —
ночью, днем ли, зимою ли, летом, весною
и в осенних полях, — это все остается со мною.
Принимаю твой дар, твой безвольный, бездумный подарок,
грех отмытый, чтоб жизнь распахнулась, как тысяча арок,
а быть может, сигнал — дружелюбный — о прожитой жизни,
чтоб не сбиться с пути на твоей невредимой отчизне.
«Тысяча арок» — это про Малую Охту, совсем другой район города. В заголовке поста фото памятного знака, установленного там в 2011 г. (ул. Стахановцев, д. 19). На двухметровом гранитном валуне высечена строка из стихотворения «От окраины к центру», написанного И.Б. в том же 1962 г.
Вот я вновь посетил
эту местность любви, полуостров заводов,
парадиз мастерских и аркадию фабрик,
рай речный пароходов,
я опять прошептал:
вот я снова в младенческих ларах.
Вот я вновь пробежал Малой Охтой сквозь тысячу арок.
В соседнем доме 17 находилось общежитие ЛГУ им. А.А. Жданова, где И.Б. «пас одну девушку» (об этом он сам рассказывает в «Диалогах с Иосифом Бродским» Соломона Волкова). Именно к ней, ради недолгих свиданий, поэт проходил по шесть км пешком от дома Мурузи, где он жил с родителями, через Большеохтинский мост, а затем через всю Малую Охту с ее бесконечными арками. Моста Александра Невского тогда еще не существовало.
Может кто-нибудь подсказать имя этой девушки?

Авторские фото 2015 и 2020 гг. Прочие иллюстрации заимствованы из открытых источников сети.

В Венеции я впервые прочла эссе «Набережная неисцелимых». Точнее, я читала его прежде, когда была студенткой, но тогда Венеция для меня была мифом о загробной жизни. Эссе висело в воздухе. Не помню где, но я читала, как сам Бродский рассказывал об истории его написания: речь шла о том, что ему заказали эссе, дали на это определенный срок и неплохие деньги. Кроме того, я читала и слышала, что Бродский любил Венецию — и это факт: он часто там бывал и просил себя там частично похоронить.… Но что-то не состыковывалось: ведь он совсем не сентиментальный человек, — ну не курсистка же он, чтобы что-то обожать — какие-нибудь ленточки, кружева, бантики и фасады. И я понимала, что мне не хватает простого — посмотреть на Венецию. Я увидела Венецию и, наконец, поняла.
Замечу, никакого особого обожания в этом эссе нет. Единственное чувство, которое сквозит в нем, — отвращение. В том числе к себе. Видно, как он с добросовестностью профессионала вставляет чуть ли не из путеводителя туристические восторги венецианскими фасадами. Потом вдруг всплывают строчки о трудоустройстве итальянских безработных и… тоска.
Тоска.
Когда говорят, что Бродский любил Венецию, то как бы подразумевается, что он любил ее, предпочитая всем остальным городам мира. Легко ведутся на это венецианцы, которых все любят, и легко поверить в это нам, сегодняшним.
Представим себе Бродского — советского человека из нищей обшарпанной коммуналки, из глухой архангельской деревни, оказавшегося в тысяча девятьсот семьдесят каком-то на Манхэтенне (тоже невеселое местечко), и сразу после этого — Венеция. Это как оказаться внутри сказки про папу Карло: башенки, гобелены, кукольный театр — только без Карабаса с плеткой, а больше-то он нигде и не был.… И тоска…
Когда сидишь на набережной канала Дзакария, дистанция от твоего глаза до другого берега кажется такой же, как от Дворцовой набережной до Кронверкской. И вода такого же цвета. И запах каналов, заросших по краям водорослями, такой же, и линия, которая разделяет воду и небо, — это как в другом порядке выстроенная панорама: вот купол, вот шпиль Петропавловки, вот пилястры Эрмитажа, вот Зимняя канавка, внимательнее направо — Кресты, а еще одно движение глаз — промзона. И так же сыпется штукатурка со стен, и влажные пятна под окнами, решетки в первых этажах.… И тоска.
Ненавидел он Венецию, и умирать пришел на Васильевский остров, на 8-ю линию. Это его он мучительно искал сквозь туманный венецианский воздух.
Интересно: там бывает туман — в Венеции? Конечно. Он же пишет об этом. Туман. И по этому туману плывет в тоске неизъяснимой Васильевский остров.
Он любил Петербург.
Пару лет назад я начала искать документы, по которым могла бы проследить судьбы своей семьи. Мне удалось нащупать следы своего прадеда. Накануне войны он был сослан из Петербурга в Вологодскую область. Я нашла это место — глухая деревня, десять километров от ближайшего райцентра с чарующим названием Чарозеро. Давно заброшенные избушки чернели на фоне леса, и расстояние между дорогой и домом, где он умер, было покрыто таким слоем снега, что преодолеть его можно было только на «буране». По санному следу я прошла, наверное, четверть пути и остановилась. Я видела своего прадеда только на светло-коричневой фотографии, и дедушку, сгинувшего где-то в бухте Нагаева, знаю только по рассказам мамы, никогда не чувствовала с ними внутренней духовной связи и всю исследовательскую работу делала только ради детей и из чувства долга, которое у меня сильнее эмоций.
Я встала напротив дома «на опёнках», указанного старожилами. Чувство неизъяснимой тоски охватило меня — я физически ощущала, как это было, как к этому месту на санях подвезли немолодого петербургского интеллигента, словесника, преподавателя Ларинской гимназии. Он был болен туберкулезом и, видно, знал, что умирает. Он остановился на этом самом месте, смотрел на эти двадцать домов и на тот окраинный и понимал, что это и есть конец его жизни.
И тоска….
Что он угадывал, о чем думал, глядя сквозь этот снежный туман над лесом, мерещились ли ему купола, Петропавловский шпиль, пилястры, Васильевский остров?
Бог весть…

* * *
Ни страны, ни погоста
не хочу выбирать.
На Васильевский остров
я приду умирать.
Твой фасад темно-синий
я впотьмах не найду.
между выцветших линий
на асфальт упаду.

И душа, неустанно
поспешая во тьму,
промелькнет над мостами
в петроградском дыму,
и апрельская морось,
над затылком снежок,
и услышу я голос:
— До свиданья, дружок.

И увижу две жизни
далеко за рекой,
к равнодушной отчизне
прижимаясь щекой,
— словно девочки-сестры
из непрожитых лет,
выбегая на остров,
машут мальчику вслед.

Иосиф Бродский
1962 г.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *