Кто такой феофан прокопович?

Полное имя: Елизар Прокопович

Дата и место рождения: 1681, Киев, Русское царство

Дата и место смерти: 1736 (55 лет), Санкт-Петербург, Российская империя,

Род деятельности: церковный и государственный деятель, теософ, ученый, один из сподвижников Петра Великого

Решительность, целеустремленность и жестокость Феофана Прокоповича, краткая биография которого интересна исследователям петровской эпохи и истории вообще, принесли ему славу «русского Торквемады»

Сирота

Оставшегося сиротой, маленького Елизара, сына мелкого торговца, взял на воспитание дядя. Опекун стоял во главе Киево-Братского монастыря, и мальчик получил хорошее образование, которое продолжил за границей. Успехи юноши, проходившего курс в иезуитской коллегии, заинтересовали даже римского папу.

В поддержку реформ

Однако Феофан предпочел возвратиться на родину. Заняв немалый пост в иерархии духовных лиц, он поддержал реформы царя Петра. Даже идеи уничтожения патриаршества нашли у него поддержку. А победа русской армии под Полтавой, заставила Феофана написать панегирик «… о баталии Полтавской»

Идеолог царя Петра

Петр I сделал Феофана ректором известной Киево-Могилянской академии, а вскоре поручил ему идеологическое обеспечение церковной реформы. Сначала Феофан выступал с проповедями, проводя идеи просвещенного абсолютизма. Затем, в звании епископа, редактировал документы, касающиеся дел церкви.

Во главе Синода

После образования Святейшего Синода, Феофан фактически руководил этим бюрократическим органом русского православия. Также он писал и публиковал книги духовного содержания, богословские трактаты, литературные произведения.

После смерти Петра I в 1725 году Феофан Прокопович смог удержаться близ императорского двора. Он сумел победить своих недругов с помощью тайной полиции, которая бросила в тюрьму и подвергала пыткам множество оппонентов Феофана.

УСТАВ О НАСЛЕДИИ ПРЕСТОЛА

В начале 1722 года, во время торжеств Ништадтского мира, происходивших в древней столице, Петр издал устав о наследии престола: «Понеже всем ведомо есть, какою авессаломскою злостию надмен был сын наш Алексей и что не раскаянием его оное намерение, но милостию божиею всему нашего отечеству пресеклось, а сие не для чего иното у него взросло, токмо от обычая старого, что большему сыну наследство давали, к тому ж один он тогда мужеска пола нашей фамилии был, и для того ни на какое отеческое наказание смотреть не хотел. Сей недобрый обычай не знаю чего для так был затвержден, ибо не точию в людях по рассуждению умных родителей бывали отмены, но и в св. писании видим; еще ж и в наших предках оное видим (пример Иоанна III). В таком же рассуждении в прошлом, 1714 году, милосердуя мы о наших подданных, что партикулярные их домы не приходили от недостойных наследников в разорение, хотя и учинили мы устав, чтоб недвижимое имение отдавать одному сыну, однакож отдали то в волю родительскую, которому сыну похотят отдать, усмотря достойного, хотя и меньшому мимо больших, признавая удобного, который бы не расточил наследства. Кольми же паче должны мы иметь попечение о целости всего нашего государства, которое с помощию божиею ныне паче распространено, как всем видимо есть; чего для заблагорассудили сей устав учинить, дабы сие было всегда в воле правительствующего государя: кому оный хочет, тому и определит наследство, и определенному, видя какое непотребство, паки отменит, дабы дети и потомки не впали в такую злость, как выше писано, имею сию узду на себе» Не довольствуясь побуждениями, высказанными в этом манифесте, Петр поручил Феофану Прокоповичу написать подробное оправдание меры; сочинение Феофана вышло под заглавием Правда воли монаршей.

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. М., 1962. Кн. 18. Гл. 3. http://magister.msk.ru/library/history/solov/solv18p3.htm

УСТАВ О НАСЛЕДИИ ПРЕСТОЛА 5 ФЕВРАЛЯ 1722 Г.

Мы Петр первый император и самодержец всероссийский и прочая и прочая и прочая.

Объявляем, понеже всем ведомо есть, какою авессаломскою злостию надмен был сын наш Алексей, и что не раскаянием его оное намерение, но милостию божиею ко всему нашему отечеству пресеклось (что довольно из манифеста о том деле видимо есть); а сие не для чего иного у него возросло, токмо от обычая старого, что большому сыну наследство давали, к тому же один он тогда мужеска пола нашей фамилии был, и для того ни на какое отеческое наказание смотреть не хотел; сей недобрый обычай не знаю чего для так был затвержден, ибо не точию в людях по разсуждению умных родителей бывали отмены, но и в святом писании видим, когда Исакова жена состаревшемуся ее мужу, меньшому сыну наследство исходатайствовала, и что еще удивительнее, что и божие благословение тому следовало; еще ж и в наших предках оное видим, когда блаженные и вечнодостойные памяти великий князь Иван Васильевич, и поистинне великий не словом, но делом; ибо оный, разсыпанное разделением детей Владимировых наше отечество собрал и утвердил, которой не по первенству, но по воли сие чинил, и дважды отменял, усматривая достойного наследника, которой бы собранное и утвержденное наше отечество паки в расточение не упустил, перво мимо сыновей отдал внуку, а потом отставил внука уже венчанного, и отдал сыну его наследство (о чем ясно из Степенной книги видеть возможно), а именно, в лето 7006 г. февраля в 4 день, князь великий Иван Васильевич учинил по себе наследника внука своего князя Дмитрия Ивановича, и венчан был на Москве на великом княжении княжеским венцем митрополитом Симоном, а в лето 7010 апреля в 11 день великий князь Иван Васильевич разгневался на внука своего князя Дмитрия, и не велел его поминать в церквах великим князем, и посадил его за караул и того же апреля в 14 день учинил наследником сына своего Василия Ивановича и венчан был оным же митрополитом Симоном; на что и другие сему подобные есть довольные примеры, о которых, краткости ради времени, ныне здесь не упоминаем, но впредь оные особливо выданы будут в печать. В таком же разсуждении, в прошлом 1714 году милосердуя мы о наших подданных, чтоб и партикулярные их домы не приходили от недостойных наследников в разорение, хотя и учинили мы устав, чтоб недвижимое имение отдавать одному сыну, однакож отдали то в волю родительскую, которому сыну похотят отдать, усмотри достойного, хотя и меньшему, мимо больших, признавая удобного, который бы не расточил наследства. Кольми же паче должны мы иметь попечение о целости всего нашего государства, которое с помощию божиею, ныне паче распространено, как всем видимо есть; чего для заблагоразсудили мы сей устав учинить, дабы сие было всегда в воле правительствующего государя, кому оной хочет, тому и определит наследство, и определенному, видя какое непотребство, паки отменит, дабы дети и потомки не впали в такую злость, как выше писано, имея сию узду на себе.

Того ради повелеваем, дабы все наши верные подданные и мирские без изъятия, сей наш устав пред богом и его евангелием утвердили на таком основании, что всяк, кто сему будет противен, или инако как толковать станет, тот за изменника почтен, смертной казни и церковной клятве подлежать будет.

ЗЛОПОЛУЧНЫЙ ЗАКОН

Этот злополучный закон вышел из рокового сцепления династических несчастий. По привычному и естественному порядку наследования престол после Петра переходил к его сыну от первого брака царевичу Алексею, грозившему разрушить дело отца. Спасая свое дело, отец во имя его пожертвовал и сыном, и естественным порядком престолонаследия. Сыновья от второго брака Петр и Павел умерли в младенчестве. Оставался малолетний внук, сын погибшего царевича, естественный мститель за отца. При вероятной возможности смерти деда до совершеннолетия внука опеку, значит, власть, могла получить которая-либо из двух бабушек: одна – прямая, озлобленная разводка, монахиня, сама себя расстригшая, Евдокия Федоровна, урожденная Лопухина, ненавистница всяких нововведений; другая – боковая, привенчанная, иноземка, простая мужичка темного происхождения, жена сомнительной законности в глазах многих, и, достанься ей власть, она, наверное, отдаст свою волю первому любимцу царя и первому казнокраду в государстве князю Меншикову. Можно представить себе душевное состояние Петра, когда, свалив с плеч шведскую войну, он на досуге стал заглядывать в будущее своей империи. Усталый, опускаясь со дня на день и от болезни, и от сознания своей небывалой славы и заслуженного величия, Петр видел вокруг себя пустыню, а свое дело на воздухе и не находил для престола надежного лица, для реформы надежной опоры ни в сотрудниках, которым знал цену, ни в основных законах, которых не существовало, ни в самом народе, у которого отнята была вековая форма выражения своей воли, земский собор, а вместе и самая воля. Петр остался с глазу на глаз со своей безграничной властью и по привычке в ней искал выхода, предоставив исключительно ей назначение преемника. Редко самовластие наказывало само себя так жестоко, как в лице Петра этим законом 5 февраля. Один указ Петра гласил, что всуе законы писать, если их не исполнять. И закон 5 февраля был всуе написан, потому что не был исполнен самим законодателем. Целые годы Петр колебался в выборе преемника и уже накануне смерти, лишившись языка, успел только написать «Отдайте все…», а кому – ослабевшая рука не дописала явственно. Лишив верховную власть правомерной постановки и бросив на ветер свои учреждения, Петр этим законом погасил и свою династию как учреждение: остались отдельные лица царской крови без определенного династического положения. Так престол был отдан на волю случая и стал его игрушкой.

ФЕОФАН ПРОКОПОВИЧ (в миру Елиазар (Елисей)) (1681–1736), архиепископ Новгородский, церковный и политический деятель, верный сподвижник Петра I в реформах Русской православной церкви, писатель и ученый.

Родился 8 (19) июня 1681 в семье киевского купца. Воспитывался дядей, Феофаном Прокоповичем, ректором Киевской академии.

Учился в Киево-Могилянской академии и в Католическом университете в Риме. В 1718 стал епископом, а в 1721 – вице-президентом Синода. С 1724 – архиепископ Новгородский.

В 1698 отправился в Рим, перейдя в унию и приняв монашество в униатском базилианском (св. Василия Великого) ордене с именем Самуил. В Риме поступил в иезуитскую коллегию святого Афанасия, где прошел полный курс теологических наук. Вернувшись в Киев (1702), вновь обратился в православие (1704), приняв монашеский постриг с именем Феофан.

В 1707–1709 прочитал в Киевской духовной академии курс по философии. Преподавал поэтику, риторику и богословие. Привлек внимание Петра I, обратившись к нему с торжественной речью во время посещения царем Софийского собора (1706); произносил также панегирики царю по поводу Полтавской победы в том же Софийском соборе (1709) и в лагере в Яссах (1711). В том же 1711 Петр назначил его ректором академии и игуменом Братского монастыря в Киеве, а в 1715 вызвал в новую столицу.

К тому времени Феофан уже был автором учебников поэтики и догматики, философских диалогов и многих проповедей; в его богословии проступили явные инославные, но скорее не католические, а протестантские мотивы. Г.В.Флоровский писал по этому поводу в Путях русского богословия: «Не будь в феофановых трактатах имени русского епископа, их автора всего естественнее было бы угадывать в среде профессоров какого-нибудь протестантского богословского факультета. Все здесь пронизано западным духом, воздухом Реформации». Так, согласно Прокоповичу, дела человеческие не имеют «совершительной силы», воля и душа фатально поражены грехом, спасение достигается только верою. Уже современники упрекали Прокоповича в том, что подобные взгляды не соответствуют традиции православного богословия и гораздо ближе к учению Лютера об «оправдании верой» и к учению Кальвина о «предопределении».

В Киеве Феофан создал и известнейшее из своих драматических произведений, силлабическую трагикомедию Владимир (поставлена 1705), где «равноапостольный» князь, принявший христианство, выставлен как образец просвещенного монарха, одолевшего вековое невежество.

В петербургских проповедях (О власти и чести царской и др.) всячески отстаивал реформы Петра, обличая его врагов. В 1718 был рукоположен в сан епископа Псковского; с 1724 – архиепископ Новгородский.

Прокопович сыграл важную роль в теоретическом обосновании и практическом осуществлении церковной реформы, в упразднении патриаршества и учреждении Синода. Именно протестантские влияния помогли Феофану обосновать идею безусловного первенства светской власти (с ее «верховенством над землей») над духовной, которая должна быть преобразована, дабы существовать наравне с любыми другими государственными учреждениями.

Участвовал в составлении либо был автором важнейших государственных документов того времени, прежде всего Духовного регламента (1720), по сути – закона нового церковного устроения (подписанного Петром в начале 1721), согласно которому упразднялось патриаршество и вводилась всецело подчиненная царю Духовная коллегия (вскоре переименованная в Святейший Правительствующий Синод), где сам Феофан стал первенствующим членом. В Регламенте и в трактате Правда воли Монаршей обосновывал священный, абсолютный характер царской власти.

Его оппоненты (в первую очередь, Стефан Яворский) считали, что, постоянно критикуя в своих сочинениях католицизм («папизм») за претензии на политическую власть («папоцезаризм»), он в то же время сам впадал в противоположную крайность, наделяя государство и монарха всеми возможными атрибутами сакральности (цезарепапизм) и по существу лишая церковь права на реальный авторитет в религиозно-нравственных вопросах.

Кроме Духовного регламента, написал также введение к Морскому уставу и Слово похвальное о флоте Российском (оба 1719), Розыск исторический (1721), Правда воли монаршей (1722) и другие сочинения, где изъяснял проблемы гражданского и церковного права, а также престолонаследия, утверждая принципы просвещенного монархизма. После смерти Петра I авторитет Прокоповича пошатнулся, усилился ропот духовенства по поводу его далеких от ортодоксии, «лютеранских» взглядов. Однако он упрочил свое положение в 1730-е годы, при Анне Ивановне, расправляясь с противниками посредством доносов в Тайную канцелярию.

Достаточно циничный и неразборчивый в средствах как политик, архиепископ Феофан, тем не менее, внес большой вклад в новую, постсредневековую культуру России: он активно способствовал организации Академии наук, как историк (участвовавший, в частности, в написании Истории Петра Великого, изданной в 1773) оказал большое влияние на В.Н.Татищева, а как поэт-сатирик – на А.Д.Кантемира.

Умер Феофан Прокопович в Петербурге 8 (19) сентября 1736.

деятельность Феофана Прокоповича как драматурга

***

В 1705 г., разыграна была в Киеве студентами академии его трагедокомедия «Владимир», полное заглавие которой: «Владимир, славенороссийских стран князь и повелитель, от неверия тмы в свет евангельский приведенный духом святым от рождества христова 988, ныне же от православной академии Могилянской Киевской на позор российскому роду от благородных российских сынов, добре зде воспитуемых, действием, еже от пиит нарицается трагедокомедия лета 1705, июля 3 дня показаний».

Сюжет пьесы — водворение христианства на Руси и сопутствующая этому борьба князя с врагами новой веры — языческими жрецами и одновременно с самим собой, с неизжитыми в себе страстями и приманками языческой жизни.

Пьеса представляла собой одновременно апологию Владимира как реформатора, которому Русь обязана своим просвещением, и осмеяние упрямых и своекорыстных поборников невежественной старины. Отсюда и ее жанровое наименование, идущее еще от Плавта и утвержденное поэтикой Понтана — «трагедокомедия», т. е. такой род драматических произведений, в котором, по определению Прокоповича, «вещи смешные и забавные перемешиваются с серьезными и печальными и лица низкие — с знаменитыми».

Обращенная в далекое прошлое, пьеса Прокоповича, кстати сказать, тесно связанная по содержанию с незадолго перед тем произнесенной им проповедью в день Владимира, живо перекликалась с современностью, и реформаторская деятельность Владимира, протекавшая в борьбе с врагами новой веры, исторически ассоциировалась с преобразовательной деятельностью Петра I и с его борьбой с защитниками старины, преимущественно с консервативным духовенством. Трагедокомедия, таким образом, как и все почти, что писал Прокопович, была насквозь публицистична и дидактична. Публицистика дает себя знать не только в основной части пьесы, но и в ее эпилоге.

Пьеса построена в соответствии с теми теоретическими положениями, которые даны Прокоповичем в его курсе поэтики. Она состоит из пяти актов, предваряется прологом и заканчивается эпилогом. «Пролог» является обычным предисловием. Вслед за ним идет «протазис», обнимающий первый акт и заключающий в себе главное содержание пьесы, самую ее сущность. Появляется посланная адом тень убитого Владимиром его брата Ярополка, сообщающая верховному жрецу Перуна Жериволу, орудию адских сил, о намерении Владимира переменить веру и упразднить языческих богов. Жеривол и сам уже успел подметить охлаждение Владимира к богам. Ярополк рассказывает о своей предсмертной борьбе с Владимиром. «Протазис» заканчивается тем, что Жеривол высказывает намерение вступить в борьбу с Владимиром.

Во втором акте — «эпитазисе» — начинается развитие самого действия. Жрецу Курояду, собирающему народ на праздник Перуна, жрец Пияр говорит о том, что он в пустынном лесу встретил бегущего Жеривола, простоволосого, со страшным воплем созывающего адские силы для отпора христову закону, который Владимир хочет утвердить на Руси. Вслед за тем приходит и сам Жеривол, творящий заклинания. По его зову появляются бес мира, бес плоти и бес хулы. Каждый из них обещает помешать Владимиру принять христианство. Бес мира надеется на то, что Владимир не преклонит свою выю перед распятым нищим Христом. Бес хулы поносит Христа как злодея, а бес тела, уязвивший уже Владимира тремястами любовных стрел, напоенных ядом, и в дальнейшем рассчитывает удержать его в своей власти любовью к тремстам женам. Жрецы радуются и вместе с идолами начинают петь и плясать.

Третий акт — «катастазис» — должен заключать в себе изображение препятствий и замешательств (perturbationes). Действительно, здесь Владимир, уже испытывающий отвращение к языческим богам, еще полон колебаний и нерешительности, как ему отнестись к славам греческого философа. Он обращается за советом к своим сыновьям Борису и Глебу, и Глеб предлагает отцу еще раз внимательно выслушать греческого философа. В это время приходит Жеривол с жалобой на то, что боги умирают с голода, без принесения им жертв, но Владимир смеется над его словами. Между философом и жрецом происходит спор. Жеривол бранится и издевается над философом и задает ему бессмысленные вопросы, так что философ, обращаясь к Владимиру, говорит: «Се ли мудрецы ваши? Аз овчому стаду не дал бы сицевого вождя». Удаляясь, Жеривол грозит «смирить хульника делом». Философ — в духе богословских воззрений Прокоповича — разъясняет Владимиру основные догмы христианского учения и окончательно располагает его к себе и к христианской вере.

В четвертом акте — продолжение «катастазиса» и приступ к «развязке». В душе Владимира происходит сложная душевная борьба, которая передается в его монологе, занимающем почти весь акт. Владимира искушают вызванные Жериволом бесы, и он готов поддаться им, забыв проповедь философа. Бес мира смущает его тем, что принятие христианства «породит укоризну его славе». Он говорит:

…не повергу ли греческим под нози
Царем венца моего? И их же на мнози
Усмирих победами, тем сам подчиненней буду.
Буду не оружием, — едним побежденний
Словом философовим!

Обычно побежденный принимает закон победителя. Мир знает, что у Владимира достаточно силы, чтобы сидеть рядом с римским царем. Но Владимира могут заподозрить в том, что он принял новую веру не ради веры, но из страха перед греками. Наконец, ему поздно становиться учеником. Но, в конце концов, он побеждает свою гордыню.

На смену искушения гордости, Владимира одолевает искушение плоти. Как быть ему с тремястами женами? Неужели пренебречь ими?

Он высказывает сомнение в божественности учения Христа и в пригодности этого учения для людей:

Отсюду мнится неподобно
Учение христово: учит утоляти
Похоть плотскую. Како ее есть — уязвляти
Естество? Естеству се наносится нужда.
Кого убо он есть бог? Воля его чужда.
Есть смотрения, богу отнюдь не свойственна:
Аще он есть создатель мира вещественна,
То почто созданию своему противный
Закон вносит? Аще же ин кто мир сей дивний
Произведе в бытие, ин убо кто мира
Начало есть, убо есть о нем ложна вира.

Но, в конце концов, вновь вдумываясь в речь философа, Владимир понимает, что он стал жертвой бесовского наваждения. Он выходит победителем из своей внутренней борьбы и окончательно решает принять христианство. Вслед удаляющемуся Владимиру раздается пение хора. «Прелесть», олицетворяющая триста жен, поет ему песню, напоминающую ему о его былых утехах:

Познай любезне,
Кто зовет слезне.
Кого любиши?
Камо бежиши?
В кие идешь страны?
Откуда гнев на ны?
Плач тя не утолит,
Глас мой не умолит;
Тако еси твердий,
Тако жестосердий!
Любве ми едина!
Кая се измина?

В пятом акте дается развязка, или катастрофа. Жрецы приходят в отчаяние: князь запретил им жертвоприношения, и они умирают от голода. Идолов Владимир приказал всюду сокрушать, они отданы на поругание:

Вожди Мечислав и Храбрый заставляют самих жрецов низвергать своих богов. Жрецы грозят всякими бедствиями, если будет сокрушен Перун. Но вождей это не пугает, и они низвергают всех идолов. Затем Храбрый сообщает Мечиславу подробности крещения Владимира. В последнем явлении приходит вестник с грамотой от князя, принявшего в крещении имя Василия. В грамоте сказано о том, что князь

Оставльше кумиры
Бездушниа, восприя истинния виры
Истинный закон христов.

Заключается пьеса Прокоповича хором апостола Андрея с ангелами. Апостол Андрей, считавшийся патроном православной церкви, предрекает будущую судьбу Киева и затем изображает процветание города в позднейшую пору, современную Прокоповичу, а также произносит панегирик гетману Ивану Мазепе, киевскому митрополиту Варлааму Ясинскому, Стефану Яворскому и др. Особенно прославляется Мазепа за его покровительство Киево-Печерской лавре и академии.

Когда пьеса Прокоповича разыгрывалась студентами киевской академии, Мазепа, по распоряжению Петра, шел на соединение с польским королем Августом II для совместных действий против Швеции. В эпилоге трагедокомедии это событие нашло себе живой отклик. Хор заканчивается благопожеланием Петру и Мазепе.

Свою «трагедокомедию», которую Прокопович называет «недозрелым плодом трудов своих», он написал в соответствии с теми правилами, которые излагал в своем курсе поэтики. Этот курс, находился в большой зависимости от руководства иезуитского теоретика Понтана «Institutiones Poeticae!» В согласии с учением Понтана находятся и выбор исторического сюжета для пьесы и единство действия и времени. Последнее правило обязывало к тому, что в пьесе изображалась не вся жизнь какого-либо лица, а лишь одно какое-либо важное событие из нее и притом такое, которое могло бы совершиться в промежуток от одного до трех дней. Если же действие, изображенное в пьесе, обусловливалось какими-либо предшествовавшими действиями, то о них должно было сообщаться в рассказе, вложенном в уста какому-либо из действующих лиц. К этому необходимо присоединить и требование единства места, предписывающее, чтобы действие происходило на одной определенной территории, например в одном городе.

Все эти правила соблюдены в пьесе Прокоповича. Состоя из пяти актов, будучи написана на исторический сюжет, она изображает лишь один эпизод из жизни Владимира — принятие им христианства. Действие происходит в небольшой период времени, не превышающий положенных сроков, и в одном месте — в Киеве. Действия и события, предшествующие основному действию, передаются в речах Ярополка, жрецов, вождей Мечислава и Храброго.

Прокопович изображает Владимира, наделяя его теми чертами, которые должны приличествовать князю-реформатору. В пьесе показана внутренняя борьба Владимира, вытекающая из столкновения всего предшествующего его жизненного опыта с новым его сознанием и с тем душевным кризисом, который в нем созрел. Эта борьба обусловливает собой драматизм пьесы.

Оправдывая свое наименование — трагедокомедии, пьеса Прокоповича рядом с серьезными моментами, присущими трагедии, содержит в себе и моменты комические, притом поданные в остро-сатирическом плане.

Соединение серьезного и комического, чуждое драматургической практике московской академии, не было совершенной новостью, если иметь в виду практику иезуитской драматургии в ее лучших образцах и отчасти некоторые драматические опыты киевской академии, как, например, пьесу «Алексей человек божий» или «Рождественскую драму» Димитрия Ростовского. Но, во-первых, в огромном большинстве этих пьес комическое не переходит в сатиру, во-вторых, комическому элементу в них уделено все же сравнительно скромное место. Если в обеих указанных киевских пьесах мы и встречаем комические пассажи (но не сатирические), то они все-таки сосредоточены в одной лишь части этих пьес, а не проникают всю пьесу насквозь, на всем протяжении, как это мы имеем в трагедокомедии Прокоповича. Что же касается сатирической и обличительной силы, которая достигается Прокоповичем путем изображения комических персонажей — Жеривола, Курояда и Пияра, то она, несомненно, превосходит собой все то, что мы имеем в предшествовавшей и современной Прокоповичу школьной драматургии. Главный жрец — Жеривол — обжора, лгун, ханжа, трус, лицемер и распутник. К тому же он — воплощение крайнего невежества, притом очень самомнительного.

Только перед смертью потеряв аппетит, он «едного токмо пожирает быка на день». Он старается уверить, что не ему нужны жертвы, — он может сам купить мяса, — а богам, у которых нет денег и которые могут умереть с голода. Чтобы убедить князя не отступать от языческой веры, он лжет ему, говоря о чудесном явлении жрецу отощавшего Купалы, угрожавшего местью виновникам оскудения жертв богам. У Жеривола, по его собственному признанию, «все уды, все утробы полны сладких язв беса тела». Самомнительное невежество его в полной мере обнаруживается во время его состязания с греческим философом. Именно это крайнее невежество защитников старого порядка заставляет Владимира так объяснить приверженность русских к грубому язычеству:

Род наш жесток и бессловний
И письмен ненавидяй, есть сему виновний.

В сходных чертах предстают перед нами и два другие жреца — Курояд и Пияр. Нет никакого сомнения в том, что Прокопович своей колкой сатирой метил в современное ему католическое и русское православное духовенство, в массе своей страдавшее теми же пороками, что и выведенные в пьесе языческие жрецы. В своей риторике, осуждая обжорство и пьянство католических монахов, он называл их «свиньями эпикурова стада», а враг Прокоповича Маркелл Родышевский в доносе на Прокоповича, поданном после смерти Петра I, писал о том, что Феофан «архиереев, иереев православных жрецами и фарисеями называет… Священников российских называет Жериволами, лицемерами, идольскими жрецами», да и сам Прокопович в «Духовном регламенте», говоря о разъездах архиереев по своим епархиям, характеризует их поведение близко к тому, что говорится в трагедокомедии о поведении языческих жрецов.

Характерной особенностью пьесы Прокоповича является очень умеренное введение в нее аллегорического и символического элементов и олицетворений. Правда, уже иезуитская школьная драма в своих лучших образцах стремилась ограничить пользование аллегориями и олицетворениями, но в киевской и московской школьной драматургической практике они занимали очень большое место. В сущности, Прокопович вводит в свою пьесу не голые аллегории и олицетворения, а образы бесов-искусителей, наделенных чисто человеческими свойствами, — прием, использованный и в позднейшей европейской драматургии, в частности в Гетевском «Фаусте». Введение в пьесу тени Ярополка могло быть подсказано Прокоповичу и практикой иезуитской драмы, хотя уже в трагедии Сенеки «Тиэс» фигурирует тень Тантала.

1941 г. (Печатается с сокращениями)






Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *