Гностическое христианство

Гностици́зм (от греч. γνωδτικόζ – познающий) (гностика, гнозис, или гносис), так называется совокупность религиозно-философских (теософских) систем, которые появились в течение двух первых веков нашей эры и в которых основные факты и учение христианства, оторванные от их исторической почвы, разработаны в смысле языческой (как восточной, так и эллинской) мудрости.

От сродных явлений религиозно-философского синкретизма, каковы неоплатонизм, герметизм, гностицизм отличается признанием христианских данных, а от настоящего христианства – языческим пониманием и обработкою этих данных и отрицательным отношением к историческим корням христианства в еврейской религии.

В этом последнем отношении гностицизм стоит в особенно резкой противоположности к иудействующим сектам в христианстве, с одной стороны, а с другой стороны – к каббале, которая представляет языческую обработку специфически еврейских религиозных данных.

Происхождение гностицизма

Общие условия для возникновения гностицизма, как и других сродных явлений, были созданы тем культурно-политическим смешением различных национальных и религиозных стихий древнего мира, которое начато было персидскими царями, продолжалось македонянами и завершено римлянами.

Источник гностических идей в различных языческих религиях, с одной стороны, и учениях греческих философов – с другой, ясно сознавался с самого начала и подробно указан уже автором Φιλοσοφου̃μενα (Ипполитом), хотя в частности не все его сближения одинаково основательны.

Несомненно, во всяком случае, что те или другие национально-религиозные и философские факторы в различной мере участвовали в образовании тех или других гностических систем, а также то, что в различные комбинации уже существовавших идей привходила, с большею или меньшею силою и оригинальностью, и личная умственная работа со стороны основателей и распространителей этих систем и школ.

Разобрать все это в подробностях тем менее возможно, что писания гностиков известны нам только по немногим отрывкам и по чужому, притом полемическому изложению. Это предоставляет большой простор гипотезам, из которых одна заслуживает упоминания.

В XIX в. некоторые ученые (напр., ориенталист И.И. Шмидт) ставили гностицизм в специальную связь с буддизмом. Достоверно тут только: 1) что со времени походов Александра Македонского Передняя Азия, а через нее и весь греко-римский мир сделались доступны влияниям из Индии, которая перестала быть для этого мира неведомой страною, и 2) что буддизм был последним словом восточной «мудрости» и доныне остается самой живучей и влиятельной из религий Востока.

Но с другой стороны, исторические и доисторические корни самого буддизма далеко еще не вскрыты наукою. Многие ученые не без основания видят здесь религиозную реакцию со стороны темнокожих доарийских обитателей, а этнологическая связь этих индийских племен с культурными расами, издавна населявшими Нильскую долину, более чем вероятна.

Общей племенной почве должен был соответствовать и общий фон религиозных стремлений и идей, на котором в Индии, благодаря воздействию арийского гения, образовалась такая стройная и крепкая система, как буддизм, но который и в других местах оказывался не бесплодным.

Таким образом, то, что приписывается влиянию индийских буддистов, может относиться к более близкому воздействию их африканских родичей, тем более, что высший расцвет гностицизма произошел именно в Египте.

Если внешняя историческая связь гностицизма специально с буддизмом сомнительна, то содержание этих учений несомненно показывает их разнородность. Помимо различных, чуждых буддизму религиозных элементов, гностицизм вобрал в себя положительные результаты греческой философии и в этом отношении стоит неизмеримо выше буддизма.

Достаточно указать на то, что абсолютному бытию буддизм дает только отрицательное определение Нирваны, тогда как в гностицизме оно определяется положительно как полнота (плерома).

Несомненную связь с гностицизмом имеет другая, ничтожная по своему распространению сравнительно с буддизмом, но во многих отношениях весьма любопытная религия мандейцев или сабиев (не смешивать с сабеизмом в смысле звездопоклонства), доныне существующая в Месопотамии и имеющая свои священные, древнего происхождения, хотя и дошедшие до нас в более поздней редакции книги.

Эта религия возникла незадолго до появления христианства и находится в какой-то невыясненной связи с проповедью св. Иоанна Крестителя; но догматическое содержание мандейских книг, насколько его можно понять, заставляет видеть в этой религии прототип гностицизма. Само слово манда, от которого она получила название, значит по-халдейски то же, что греческое γνω̃σιζ (знание).

Некоторые писатели, напр. Баур, говорят об «иудейской гнозе» (помимо кабаллы), но это более соответствует априорным схемам этих писаиелей, нежели исторической действительности.

Основные черты гностицизма

В основе этого религиозного движения лежит кажущееся примирение и воссоединение божества и мира, абсолютного и относительного бытия, бесконечного и конечного. Гностицизм есть кажущееся спасение. Гностическое мировоззрение выгодно отличается от всей дохристианской мудрости присутствием в нем идеи определенного и единого целесообразного мирового процесса; но исход этого процесса во всех гностических системах лишен положительного содержания: он сводится, в сущности, к тому, что все остается на своем месте, никто ничего не приобретает.

Жизнь мира основана только на хаотическом смешении разнородных элементов (σύγχυσιζ άρχική), и смысл мирового процесса состоит лишь в разделении (διάκρισιζ) этих элементов, в возвращении каждого в свою сферу.

Мир не спасается; спасается, т.е. возвращается в область божественного, абсолютного бытия только духовный элемент, присущий некоторым людям (пневматикам), изначально и по природе принадлежащим к высшей сфере. Он возвращается туда из мирового смешения цел и невредим, но без всякой добычи.

Ничто из низшего в мире не возвышается, ничто темное не просветляется, плотское и душевное не одухотворяется. У гениальнейшего из гностиков, Валентина, есть зачатки лучшего миросозерцания, но оставшиеся без развития и влияния на общий характер системы.

Наиболее трезвый философский ум между ними – Василид – отчетливо выражает и подчеркивает ту мысль, что стремление к возвышению и расширению своего бытия есть лишь причина зла и беспорядка, а цель мирового процесса и истинное благо всех существ состоит в том, чтобы каждое знало исключительно только себя и свою сферу, без всякого помышления и понятия о чем-нибудь высшем.

С этой основной ограниченностью гностицизм логически связаны и все прочие главные особенности этого учения. Вообще гностические идеи, несмотря на свою фактическую и мифологическую оболочку, по содержанию своему суть плод более аналитической, нежели синтетической работы ума.

Гностики разделяют или оставляют разделенным все то, что в христианстве (а отчасти и в неоплатонизме) является единым или соединенным. Так, идея единосущной Троицы распадается у гностиков на множество гипостазированных абстракций, которым приписывается неравномерное отношение к абсолютному первоначалу.

Далее, все гностические системы отвергают самый корень общения между абсолютным и относительным бытием, отделяя непроходимой пропастью верховное Божество от Творца неба и земли. Этому разделению первоначала мира соответствует и разделение Спасителя. Единого истинного Богочеловека, соединившего в себе всю полноту абсолютного и относительного бытия, гностицизм не признает: он допускает только Бога, показавшегося человеком, и человека, казавшегося Богом.

Это учение о призрачном богочеловеке, или докетизм, так же характерно для гностической христологии, как разделение между верховным Божеством и творцом мира – для теологии гностицизма.

Призрачному спасителю соответствует и призрачное спасение. Мир не только ничего не приобретает благодаря пришествию Христа, а напротив, теряет, лишаясь того пневматического семени, которое случайно в него попало и после Христова явления извлекается из него.

Гностицизм не знает «нового неба и новой земли»; с выделением высшего духовного элемента мир навеки утверждается в своей конечности и отдельности от Божества. С единством Бога и Христа отрицается в гностицизме и единство человечества. Род людской состоит из трех, по природе безусловно разделенных, классов: материальных людей, погибающих с сатаною, душевных праведников, пребывающих навеки в низменном самодовольстве, под властью слепого и ограниченного Демиурга, и духовных, или гностиков, восходящих в сферу абсолютного бытия.

Но и эти от природы привилегированные избранники ничего не выигрывают через дело спасения, ибо они входят в божественную плерому не в полноте своего человеческого существа, с душой и телом, а только в своем пневматическом элементе, который и без того принадлежал к высшей сфере.

Наконец, в области практической неизбежным последствием безусловного разделения между божественным и мирским, духовным и плотским являются два противоположные направления, одинаково оправдываемые гностицизмом: если плоть безусловно чужда духу, то нужно или совсем от нее отрешиться, или же предоставить ей полную волю, так как она ни в каком случае не может повредить недоступному для нее пневматическому элементу.

Первое из этих направлений – аскетизм – более прилично для людей душевных, а второе – нравственная распущенность – более подобает совершенным гностикам, или людям духовным. Впрочем, этот принцип не всеми сектами проводился с полной последовательностью.

Итак, гностицизм характеризуется непримиримым разделением между Божеством и миром, между образующими началами самого мира, наконец, между составными частями в человеке и человечестве. Все идейные и исторические элементы, входящие в христианство, содержатся и в гностицизме, но только в разделенном состоянии, на степени антитез.

Классификация гностических учений

Указанный основной характер гностицизма по степени своего проявления может служить руководством и для естественной классификации гностических систем. Неполнота источников и хронологических данных, с одной стороны, и значительная роль личной фантазии в умозрении гностиков – с другой, допускают лишь крупные и приблизительные деления. В предлагаемом мною делении логическое основание совпадает с этнологическим.

Я различаю три главные группы: 1) существенная для гностицизма непримиримость между абсолютным и конечным, между Божеством и миром является сравнительно в скрытом и смягченном виде.

Происхождение мира объясняется неведением или ненамеренным отпадением или отделением от божественной полноты, но так как результаты этого отпадения увековечиваются в своей конечности и мир с Богом не воссоединяется, то основной характер гностицизма остается и здесь во всей силе.

Творец неба и земли – Демиург, или Архонт, – является и здесь совершенно отдельным от верховного Божества, но не злым, а только ограниченным существом.

Этот первый вид представлен гностицизмом египетским; сюда принадлежат как зачаточная форма гностицизма в учении Коринфа (современника ап. Иоанна Богослова и «наученного в Египте», по свидетельству св. Иринея), так и самые богатые содержанием, наиболее обработанные и долговечные учения, а именно системы Валентина и Василида – Платона и Аристотеля, с их многочисленными и разнообразно разветвленными школами; сюда же должно отнести египетских офитов, оставивших нам памятник своего учения на коптском языке в книге «Пистис София».

2) Гностическое раздвоение выступает с полной резкостью именно в космогонии: мир признается прямо злонамеренным созданием противобожественных сил. Таков гнозис сиро-халдейский, куда принадлежат азиатские офиты или нахашены, ператы, сифиане, каиниты, елкезаиты, последователи Юстина (не смешивать со св. Иустином Философом и мучеником), затем Сатурнил и Вардесан; связующим звеном между египетским и сиро-халдейским гнозисом могут служить последователи Симона Волхва и Менандра.

3) Гнозис малоазийский, представляемый главным образом Кердоном и Маркионом; здесь гностические антитезы выступают не столько в космогонии, сколько в религиозной истории; противоположность – не между злым и добрым творением, а между злым и добрым законом (антиномизм), между ветхозаветным началом формальной правды и евангельской заповедью любви.

Литература

  • «Πίοτιζ Σοφία», изд. Петерманна;
  • св. Иринея Лионского пять книг против ересей (многократно издавались со времен Эразма Роттердамского; есть русский перевод священника П.А. Преображенского, М. 1871);
  • Ипполита «Ελεγχοζ κατά πασω̃ν αίρέσεων», первое изд. Е. Miller (Оксфорд, 1851);
  • Климента Александрийского, в «Строматах» и в «Έπιτομαί έκ τω̃ν Θεοδότου κτλ». Значение второстепенных источников имеют сочинения против гностиков Тертуллиана, св. Епифания и бл. Феодорита. Из новейших исследователей Г. следует назвать Hilgenfeld’a и в особенности Harnack’a («Zur Quellenkritik der Geschichte des Gnostizismus» и др.);
  • На русском языке есть замечательное сочинение прот. А.М. Иванцова-Платонова «Ереси и расколы первых трех веков», посвященное преимущественно Г., но, к сожалению, остановившееся на первом томе (исследование источников).

Протодиакон Андрей Кураев высказывает обеспокоенность равнодушием православных к пропаганде оккультизма на центральных телеканалах: «Сейчас по в общем-то приличному телеканалу 365 идет откровенно масонская и антихристианская передача в излюбленном псевдо-научном стиле.»Документальных фильм «Мифы человечества» «Христианство до Христа». Обычное воспевание апокрифов и гностицизма. Передача переводная с английского. Бред о том, что гностицизм дает возможность личного обращения с Богом, минуя посредничество церковников… И это об откровенно расистском учении, где посвященные «пневматики» руководят несчастными «психиками»…» — пишет о.Андрей в своем блоге в понедельник.

Публикуем фрагмент лекции протодиакона Андрея Кураева, посвященный гностицизму. Леция прочитана в лектории Данилова монастыря в 2011 году.

Гностики. Та самая группа, которую воспел Дэн Браун в «Коде да Винчи».

Что это за интереснейшая группа людей? Это некий синтез, а может, своеобразный, но очень человеческий переход от язычества к библейской религии.

От Ахилла до Сократа

Что в них от язычества, что от библейской религии?

От язычества — многобожие, множество богов-духов. От язычества — идея о космосе, прикованность взгляда к космосу.

Для античного греко-римского мира космос — это порядок. Слово «космос» от глагола kosmeo (косметика оттуда же — «красота») — «украшаю». Антоним слова «космос» — «хаос» от глагола haieo — «разеваю пасть». Между космосом и хаосом, между эктоприей и энтропией, говоря современным научным жаргоном — война. Античный человек любуется космосом, ощущает себя его частицей.

Проходят столетия. Античная культура проходит долгий путь. Его можно назвать по-разному. Замечательный советский культуролог и философ Киссиди назвал его «путь от мифа к логосу». Можно назвать иначе: от доблести к добродетели.

От Ахилла к Сократу — скажем так. Вот Ахилл — пусть даже он вам знаком только по фильму «Троя». Фильм «Троя» имеет мало отношения к Гомеру, но Ахилл там более или менее реален, гомероподобен. Ахиллу по фигу, за что сражаться. Для него главное — доблесть.

А вот для Сократа и того, что Сократ называл «мой демон» (в нашей культуре мы бы сказали: «мой Ангел Хранитель») — это уже другое. Это тот путь, который сегодня не удается пройти очень многим северо-кавказским отрокам в наших городах — от доблести к добродетели. Разные народы проходят его в разные века и тысячелетия.

Представление о том, что есть добро: это метод общественного публичного регулирования или это вопрос моего внутреннего выбора?

Так наша шпана 30-х или 50-х годов — вследствие урбанизации приезжали из колхозов в большие города и, получив анонимность в мегаполисе, считали: «Раз мама и папа меня здесь не видят, можно все, что угодно». Так поступали некоторые советские туристы за границей: вдалеке от профкома можно позволить себе все на улицах далекого Парижа.

Так же считают и многие наши северо-кавказские сограждане: у себя в ауле они примерные ребята, все соблюдают, все правила шариата, но оказавшись в Ростове Великом, не говоря уже о Москве, думают: «Все, старейшина меня не видит, поэтому здесь по отношению к неверным можно позволить себе все».

«Человек, который ведет себя хорошо», не всегда означает «хороший человек». Просто у него не было повода проявить свою подлость.

Это человек формации Ахилла.

Два космоса и поиски себя в античном мире

Что происходит в античном мире потом?

Сначала приходит Александр Македонский. Он же, на самом деле, оккупант для Афин или Спарты. Это сегодня они им гордятся, а тогда были не шибко ему рады.

Ему на смену приходит Римская империя.

И в результате на смену этим греческим полисам, которые были столь уютны и являлись, по Протагору, «мерой всех вещей» («Человек — мера всех вещей») — этим соразмерным человеку небольшим мирам, где каждый заметен и голос каждого слышен, на смену приходит космос иного порядка — холодная и бездушная огромная империя.

Тут меняется самоощущение людей, и возникает то, что можно описать словами более позднего классика: «Небоскребы, небоскребы, а я маленький такой».

Слово «космос» сохраняется в лексиконе, но радикально меняет свой смысл. Теперь космос-порядок — это не порядок дома. Это порядок тюрьмы. Порядок канцелярии. Порядок чужой и бездушной машины, которая катится по тебе и по твоей судьбе, не шибко замечая, кто там под колеса попался.

И это — одна из социо-культурных причин, почему где-то уже во II в. до Р. Х. в античной же культуре начинается серьезное брожение, поиск индивидуальности, вопрос о смысле индивидуальной жизни.

Для грека гомеровской эпохи проблема личного бессмертия не стоит, ему оно неинтересно. Он знает, что он смертен, но он знает, что будет жить в детях, как советский человек. Мы себя тоже утешали тем, что мы строим коммунизм для наших детей, поэтому биологически мы бессмертны, социально-культурно бессмертны, а личное бессмертие — уж ладно, как-нибудь без него обойдемся.

И вот теперь, на пороге Нового завета, за два века до нашей эры, в античном мире (это проявляется, например, в поэзии Вергилия) начинает рождаться тоска по своей идентичности, уникальности личности. Кто я такой?

Надкосмический Бог

На этой волне, в частности в религиозной области — очевидно поначалу среди евреев, потому что гностики активно используют библейский материал — рождается очень интересный уникальный религиозный феномен — гностицизм.

Он есть нехристианский, есть чисто ветхозаветный, есть совсем языческий. Основные тезисы гностицизма следующие.

Вера в надкосмического Бога.

Это очень важно. В античной культуре такого не было. Это библейская идея: Бог над природой. Не «Бог, то есть Природа» или «Природа, то есть Бог». Олимпийские боги — это тоже часть космоса, пусть и самая высокая и благородная, но они подчинены законам мироздания.

А Бог Библии относится с миром и космосом так, как, скажем, я отношусь со своей книжкой. Я создал мою книгу, прочитав ее, вы что-то можете сказать обо мне, но моя книга и я — это не одно и то же. Если кто-то порвал обложку моей книги, это не означает, что он мне оторвал ухо. Кроме того, если герои моей книги переживают какие-то приключения — это совсем не обязательно мои приключения.

И самое интересное: я могу эту книгу переписать, даже когда она уже вышла.

Наверняка многие из вас имеют опыт написания хотя бы курсовых работ, дипломов, статей, и вы можете вспомнить, как часто, наверняка (по крайней мере, в гуманитарной области), уже когда сочинение написано, вы вдруг решаете последнюю фразу или последний абзац сделать первым.

Автор имеет такое право.

Пусть у Автора последние станут первыми, первые станут последними. Автор это может, потому что Он над Книгой и Он свободен от нее.

Очередь к поясу Богородицы и другие игры

Я начал свою беседу с этих сюжетов, чтобы объяснить одно-единственное слово, но именно то слово, которое вызывает наибольшее неприятие и аллергию у людей нецерковных. Это слово «догмат».

Современный человек вообще не любит запреты. Между прочим, это признак бескультурья: одно из классических определений культуры — система табу, когда человек сам налагает на себя ограничения. Не все то, что можно — нужно. В этом отличие человека от животного, потому что человек живет в мире смыслов. Налагая на себя некоторые ограничения, человек включается в мир игры.

«Мир игры» — это я начинаю пересказывать идеи нидерландского философа Йохана Хейзинга. У него есть замечательная книга «Homo ludens — человек играющий». Игра — как некая не необходимость, избыточная деятельность. Ведь мы с вами сейчас играем — никто бы из вас не умер с голоду, если бы не пришел на эту лекцию, это не есть физиологическая потребность.

Совершая такие не необходимые поступки, человек, собственно, и становится человеком. Мы только что с вами это видели в очереди к поясу Богородицы. Всю неделю церковная и нецерковная пропаганда настойчиво повторяли одно и то же: «Люди, не толпитесь, в трехстах метрах в храме Илии Обыденного есть такая же штука». Люди говорят: «Нет, мы сюда пойдем». Им опять: «Необязательно так себя напрягать, насиловать…» — «Нет, мы пойдем».

Что за этим стоит? Я думаю, психологически как раз эта потребность в жертве. В мире культуры, в мире табу — люди сами себе создают проблемы, а потом их героически решают, но через это и становятся людьми! Через это подрастают выше своей головы!

В некотором смысле, эта очередь — следствие того, что сегодня возможен религиозный туризм, а паломничество невозможно.

Когда ты садишься в комфортабельный автобус, самолет, и летишь хоть вИерусалим, хоть еще куда-то — какое тут паломничество? Это туризм, пусть и религиозно мотивированный.

Другое дело — в былые века, когда человек пешком, палочку берет, сумку, и идет — от Архангельска до Киева, от Киева до Афона, от Афона в Иерусалим, рискует и жизнью, и здоровьем. Главное в паломничестве — не цель, а путь, в котором паломник меняется.

Эта вроде бы стоящая очередь — на самом деле, и была формой паломничества. Двигались те, кто стояли в очереди, а не те, кто проезжали мимо на машинах. Последние оставались тождественными самим себе и ничего не получали, ни проезжая мимо очереди к храму, ни если проезжали мимо храма и потом издевались в блогах над стоящими бабушками.

Догмат: крепостная стена

Современная интеллигенция, протестуя против любых табу, разрушая их, обрекает себя на участь последнего поколения, потому что в этом направлении культура развиваться не может.

Особенно ненавистны сегодня любые табу в области мысли, а христианская Церковь предполагает некоторые табу именно тут, в области догматов.

Отсюда — такая яростная критика Церкви и в обыденном сознании, и в мире прессы, и так далее.

Догмат — это действительно ограничение. Но догмат рождается в Церкви именно для того, чтобы защитить христианское понимание Евангелия от гностиков.

Вот посмотрите на черепаху. Вы сочувствуете ей: бедняжка! Она таскает этот панцирь, ей так тяжело… Вот сбросила бы она панцирь, похудела бы, быстро передвигаться бы стала… Как все было бы замечательно!

Но дело в том, что у черепашки панцирь оттого, что у какого-то ее соседа слишком острые зубки.

Иногда у соседей черепашки не зубки. Представляете, в детском садике что было бы с черепашкой без панциря? Ее бы до смерти заласкали детишки.

Так же и с Церковью. Были люди, которые хотели Ее заласкать — как сегодня, накануне выборов, каждая партия хочет заполучить в свои ряды какого-нибудь батюшку. Даже у коммунистов, говорят, есть какой-то красный поп, который ходит с Зюгановым в красной рясе.

В античности было то же самое.

Гностицизм — это одна из форм утилизации, переваривания христианства античной культурой. И для того, чтобы не быть переваренными дохристианским миром, Церковь должна была выработать формы самозащиты. Одна из первых форм самозащиты — это создание и осознание канона: какие книги о Христе наши, а какие поддельные.

Другая форма защиты Церкви, это осознание и формулирование принципа преемственности. Апостол Павел был последним, кто призван Христом с неба, грубо говоря, а остальные должны обретаться людьми, и от конкретных двенадцати апостолов быть научаемы и принимать от них преемство рукоположения.

Это тоже форма защиты от странствующих самозваных учителей и пророков гностического мира.

И третья форма защиты — это фиксация нормы мысли о Боге.

Догмат — это ограничение, это стена, но стены-то бывают разные. Есть стена тюремная, а есть стена крепостная. Горе тому, кто начнет взрывать все Бастилии, а потом еще и все крепости сотрет с лица земли. Ты стер эти стены, а потом оказалось, что где-то еще осталась некая орда, которая облизывается на твои сады-огороды и дома. А стену ты уже снес — все флаги в гости к нам, все духи в гости к нам.

Догматика для церковных людей — это именно крепостная стена. Хочу обратить внимание: все догматы Церкви (а их очень немного) можно записать на ладошке в виде шпаргалки, их знает любая бабушка-прихожанка, потому что это Символ Веры.

«Неизвестный Пушкин»

Один из методов войны — кража авторитетов. Те же гностики заявляют, что именно ваши христианские апостолы так учили.

Теперь представьте себе: как с этим бороться? Сегодня у нас есть целый набор замечательных вспомогательных наук: текстология, источниковедение, герменевтика — поэтому мы можем доказательно спорить, действительно ли этот человек является автором этой книги или нет? А как это было делать тогда?

Представьте, приходит к вам человек и говорит: «Я нашел томик Александра Пушкина. У меня более полное издание, чем у вас, уникальное, потому что, видите, здесь подклеено приложение: «Стихи о советском паспорте». Вот вы такого Пушкина не знали!»

Как это опровергнуть? Мы можем говорить о культурных реалиях, особенностях языка: «Тут же советские реалии, Пушкин с ними не был знаком!» — а я скажу вам: «Пушкин же посвященный. Он же заранее предвидел, пророчествовал. Это и доказывает, что Пушкин — наш человек!»

Чудо о каноне

Выводы из этого.

Одно из удивительных чудес в истории Церкви. Представьте себе: мы с вами живем где-нибудь на окраине Советского Союза — в Керчи. Это и окраина Римской империи, они в этой точке совпали. Абхазия была для Рима Сибирью — дальше жизни нет. Туда и Златоуста ссылали.

И вот сидим мы с вами в Керчи или Пицунде (город Питеунд в те времена), и у нас с вами подпольное собрание христиан. На дворе II век.

И вдруг приходит к нам какой-то купец, прибывший в город, и говорит: «Я нашел вас! Я тоже — во Христа верю! Я тоже — христианин!»

Мы его с радостью принимаем. В воскресную ночь он приходит, а в середине собрания говорит: «Братья и сестры! Я слышал, у вас тут читается Евангелие от Луки. Но у меня-то есть Евангелие от Петра! А еще я могу принести вам Евангелие от Марии! Хотите?»

Мы говорим, что, конечно, хотим, и он зачитывает нам эти евангелия — имена-то великие, святые. И мы не можем позвонить в Московскую Патриархию. Нет еще этих структур — ни папы римского, ни патриарха Московского, ни Константинопольского. Нам негде навести справки, спросить у экспертов из Свято-Тихоновского университета, есть ли такие книги. Мы должны самостоятельно понять, что мы услышали.

Мы слушаем, и нарастает непонимание: в этих книгах какой-то другой Христос, не тот, которого мы полюбили нашим сердцем.

Одно из главных чудес в церковной истории состоит именно в этом: во времена, когда не было централизованных церковных структур, когда Церковь была гонима, когда не было возможности гласного сопоставления и обсуждения, не было богословской или иной гуманитарной науки — христианские общины, разбросанные по всему земному шару, от Эфиопии до Британии, от Германии до Индии — эти разрозненные христианские общины делают абсолютно одинаковый выбор книг.

Из множества текстов — мы сегодня знаем чуть ли не до сотни по крайней мере имен разных апокрифов, имевших хождение во II — III веках, — именно тогда Церковь совершенно четко отбирает себе только четыре Евангелия.

Брешет Дэн Браун, что якобы выбор произошел в IV веке при императоре Константине, на первом Вселенском соборе. Нет, выбор был сделан гораздо раньше. Мы это видим хотя бы по тому, что и как цитируют церковные авторы.

Я уж не говорю про Мораториев кодекс — в Сирии найден текст конца II века, который содержит список новозаветных книг, авторитетных для Церкви.

Возьмем Оригена — очень вольномыслящий христианский мыслитель, но и он отличает канонические книги от апокрифов.

Интуиция, духовный опыт христиан в разных точках мира независимо друг от друга распознал, где доброкачественный хлеб, а где подделка с плесенью.

Рождение апокрифа из духа любопытства

Апокрифы были разные. Были чисто народного происхождения — фольклор, когда просто толпа жаждет чуда — подробностей. Это «евангелия детства Иисуса» или «Евангелие Иакова». Это типичный народный апокриф. В нем нет ничего особо вредного, но в нем так много чудес, и чудеса какие-то — чудо ради чуда.

Скажем: когда был Иисусик маленький, однажды он поругался с одним мальчиком, и мальчик его обидел — нехорошее слово сказал. Маленький Иисусик посмотрел на него, и мальчик упал замертво.

Потом Иисусик подрос, стал большой, стал ходить в школу. Учитель однажды поставил ему двойку, Иисусик сел, посмотрел на него, и учитель упал замертво.

И так далее.

Вот такие милые детские чудеса. Это не ересь. Это очень понятная народная жажда — как мы хотим побольше узнать о жизни Аллы Пугачевой, народ очень интересуется, где учатся дочки Путина, а пресса об этом почему-то не пишет — так и рождаются апокрифы.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *