Бродский авраам и исаак

Авторы Произведения Рецензии Поиск Магазин О портале Вход для авторов

Соланж: литературный дневник

Стихи под эпиграфом
«то, что дозволено юпитеру,
не дозволено быку»

Прощайте, мадемуазель Вероника

XII
Я — не сборщик реликвий. Подумай, если
эта речь длинновата, что речь о кресле
только повод проникнуть в другие сферы.
Ибо от всякой великой веры
остаются, как правило, только мощи.
Так суди же о силе любви, коль вещи
те, к которым ты прикоснулась ныне,
превращаю — при жизни твоей — в святыни.
Посмотри: доказуют такие нравы
не величье певца, но его державы.

Русский орел, потеряв корону,
напоминает сейчас ворону.
Его, горделивый недавно, клекот
теперь превратился в картавый рокот.
Это — старость орлов или — голос страсти,
обернувшийся следствием, эхом власти.
И любовная песня — немногим тише.
Любовь — имперское чувство. Ты же
такова, что Россия, к своей удаче,
говорить не может с тобой иначе.

Кресло стоит и вбирает теплый
воздух прихожей. В стояк за каплей
падает капля из крана. Скромно
стрекочет будильник под лампой. Ровно
падает свет на пустые стены
и на цветы у окна, чьи тени
стремятся за раму продлить квартиру.
И вместе все создает картину
того в этот миг — и вдали, и возле —
как было до нас. И как будет после.

Доброй ночи тебе, да и мне — не бденья.
Доброй ночи стране моей для сведенья
личных счетов со мной пожелай оттуда,
где, посредством верст или просто чуда,
ты превратишься в почтовый адрес.
Деревья шумят за окном, и абрис
крыш представляет границу суток…
В неподвижном теле порой рассудок
открывает в руке, как в печи, заслонку.
И перо за тобою бежит в догонку.

Одиночество

Когда теряет равновесие
Твое сознание усталое,
Когда ступени этой лестницы
Уходят из-под ног,
Как палуба,
Когда плюет на человечество
Твое ночное одиночество,-

Ты можешь
Размышлять о вечности
И сомневаться в непорочности
Идей, гипотез, восприятия
Произведения искусства,
И — кстати — самого зачатия
Мадонной сына иисуса.

Но лучше поклоняться данности
С ее глубокими могилами,
Которые потом,
За давностью,
Покажутся такими милыми.

Да. лучше поклоняться данности
С короткими ее дорогами,
Которые потом
До странности
Покажутся тебе
Широкими,
Покажутся большими,
Пыльными,
Усеянными компромиссами,
Покажутся большими крыльями,
Покажутся большими птицами.

Да. лучше поклоняться данности
С убогими ее мерилами,
Которые потом,
По крайности,
Послужат для тебя перилами,
(хотя и не особо чистыми ),
Удерживающими в равновесии
Твои хромающие истины
На этой выщербленной лестнице.

© Copyright: Соланж, 2007.

Другие статьи в литературном дневнике:

  • 28.05.2007. И.Бродский~~~~~~~~~~~~~~~~
  • 06.05.2007. Осенний май

Авторы Произведения Рецензии Поиск Магазин Кабинет Ваша страница О портале Стихи.ру Проза.ру

Портал Стихи.ру предоставляет авторам возможность свободной публикации своих литературных произведений в сети Интернет на основании пользовательского договора. Все авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил публикации и российского законодательства. Вы также можете посмотреть более подробную информацию о портале и связаться с администрацией.

Ежедневная аудитория портала Стихи.ру – порядка 200 тысяч посетителей, которые в общей сумме просматривают более двух миллионов страниц по данным счетчика посещаемости, который расположен справа от этого текста. В каждой графе указано по две цифры: количество просмотров и количество посетителей.

Музыкальный онлайн-марафон в честь 80-летия Иосифа Бродского провели 24 мая в музее «Полторы комнаты» — квартиры в Санкт-Петербурге, в которой поэт жил с 1955 по 1972 годы. В марафоне поучаствовали Александр Васильев, Баста, Noize MC, группа 25/17, Диана Арбенина, Андрей Макаревич, группа Billyʼs Band, Женя Любич и другие музыканты.

Марафон состоял не только из музыки, эксперты также рассказывали о жизни поэта. Кроме того, во время эфира показали отрывки из фильма «Часть речи. 2020», где близкие Бродского, в том числе дочь Анна Бродская и его друг Михаил Барышников, читают его стихи. Целиком марафон можно посмотреть .

Баста — «Каждый перед богом наг»

ТО «Gazgolder»

Во время этого выступления видно, как на стену наносят граффити с изображением Иосифа Бродского. Увы, его уже закрасили.

Александр Васильев («Сплин») — «Конец прекрасной эпохи»

Триколор

25/17 — «Комната»

Триколор

Billyʼs Band — «Сначала в бездну свалился стул»

Триколор

Noize MC — «В темноте» («Я всегда твердил, что судьба — игра» + «Комната»)

Эта история известна едва ли не больше всех остальных историй Ветхого Завета: однажды Бог потребовал от праотца Авраама принести Ему в жертву Исаака, любимого сына, которого Бог ему в свое время обещал и которого так долго пришлось ждать. Теперь Бог потребовал его убить. А когда Авраам уже занес над сыном нож, то Богу эта жертва оказалась ненужной. Зачем всё это?

Одни считают, что эта история как в капле воды высвечивает всю жестокость древних еврейских легенд, не имеющих к нам, по счастью, никакого отношения (так полагал, к примеру, Лев Толстой). Другие, напротив, видят здесь нечто очень важное – не случайно история о несостоявшемся жертвоприношении Исаака играет такую важную роль и в христианстве, и в иудаизме. Христиане вообще полагают, что именно здесь Ветхий Завет подошел ближе всего к тайне, которая открывается в Новом Завете. Но разве есть смысл в таких повелениях, разве не выглядит подобная проверка жестокой насмешкой?

«Авраам приносит Исаака в жертву». Рейтерн Е., 1849 г.

Человеческие жертвоприношения были широко распространены в древности. Чтобы получить от богов что-то особо ценное и нужное, им следовало отдать самое дорогое – а что может быть дороже человеческой жизни? Многие язычники время от времени резали на алтарях пленников или рабов, а некоторые (например, инки в Южной Америке) посылали к нему знатных и красивых юношей, которые шли на смерть добровольно, окруженные почетом. Они умирали, чтобы жил их народ.

Наконец, самая дорогая жертва – это собственные дети, особенно мальчики-первенцы, которые должны унаследовать имя и титул отца. Религия хананеев и других народов, населявших Палестину до израильтян, считала такие поступки весьма похвальными (это к вопросу о том, за какие именно грехи Бог впоследствии обрек эти народы на полное уничтожение).

Впрочем, Библия рассказывает и об одном эпизоде, когда такая жертва была принесена израильтянином. Много позже судья (т.е. правитель) Иеффай в благодарность за дарованную Богом победу неосторожно пообещал принести Ему в жертву первое животное, что выйдет из ворот его дома. Первой навстречу выбежала радостная дочь… Иеффай исполнил свой обет, хотя, пожалуй, мог бы этого и не делать. Увы, всегда и везде были люди, слишком рьяно бравшиеся за исполнение своих религиозных обязательств, даже если это и стоило жизни кому-то из окружающих.

Но вернемся к нашей истории. Исаак был не просто долгожданным сыном – его обещал бездетным Аврааму и Сарре сам Господь, и сказал, что от него произойдет великое потомство, избранный народ. Супруги терпеливо ждали, когда сбудется это обещание – и оно сбылось только тогда, когда уже никакой надежды на продолжение рода у этой пары не осталось, они были слишком стары, чтобы рождать детей. Да, Богу было нужно испытать их верность, показать им, что все в этом мире верующие получают именно от Него, зачастую вопреки собственным расчетам и здравому смыслу. Но неужели Авраам был недостаточно верен? Неужели не научилась всему за время их странствий Сарра?

И зачем, наконец, было подвергать доверие Авраама еще одному, самому страшному испытанию… Бог обратился к Аврааму с такими словами: «возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака; и пойди в землю Мориа и там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе».

Авраам ничего не отвечал Господу, и мы можем лишь догадываться о его чувствах и мыслях. Библия описывает лишь его поступки: «Авраам встал рано утром, оседлал осла своего, взял с собою двоих из отроков своих и Исаака, сына своего; наколол дров для всесожжения, и, встав, пошел на место, о котором сказал ему Бог». Три долгих дня продолжалось это путешествие. Наконец, они подошли к горе, взойти на которую должны были только Авраам с Исааком, а вот вернуться… Слугам Авраам сказал, что они вернутся вдвоем. Хотел ли он их успокоить? Или действительно думал, что все как-нибудь обойдется, и сын останется в живых? Автор новозаветного Послания к Евреям, например, считал, что Авраам верил: после жертвоприношения Бог воскресит Исаака.

Мальчик и сам, наверное, начинал о чем-то догадываться и спросил отца: «вот огонь и дрова, где же агнец для всесожжения?» Авраам отвечал: «Бог усмотрит Себе агнца для всесожжения, сын мой». Как бы ни складывались обстоятельства, он был уверен, что Бог придумает для этой истории хороший конец. Так оно и случилось. Когда мальчик уже лежал на жертвеннике, а Авраам занес над ним руку с ножом, с неба раздался голос: «Авраам! Авраам! Не поднимай руки твоей на отрока, ибо теперь Я знаю, что боишься ты Бога и не пожалел сына твоего, единственного твоего, для Меня».

Испытание было пройдено. Зачем оно было нужно, ведь Всеведущий Бог знал наверняка, что Авраам его выдержит? Да, Он знал – но этого еще не знал Авраам. Значит, ему был необходим и этот опыт, и эта победа.

А зачем он нужен нам, или зачем был нужен древним евреям или даже их соседям? Рассказ об Аврааме и Исааке объяснял, почему израильтяне категорически отказались от человеческих жертв. Дело вовсе не в том, что они были слишком изнежены или недостаточно высоко ставили своего Бога, чтобы отдавать ему жизни своих любимых. Нет, Авраам был готов на это пойти, но Бог Сам отверг ненужное жертвоприношение невинного ребенка.

«Распятие». Дюрер А., 1497 г.

Можно, конечно, добавить, что каждого верующего рассказ об Аврааме и Исааке призывает к готовности пожертвовать для Бога самым дорогим и не воспринимать даже единственного ребенка как свою личную собственность.

А можно найти у этой истории множество иных граней. Например, она рассказывает нам, что путь веры состоит из парадоксов, и жестоких парадоксов, если подходить к ним с земными мерками. Ты получаешь всё, что тебе обещано, и много больше того, но совсем не таким легким и удобным путем, как тебе бы хотелось, и как можно было бы сделать – именно потому, что

Богу ты нужен не просто таким, какой ты есть сейчас, а самым лучшим, самым сильным, самым верным и самым прекрасным, каким ты только можешь стать.

В том месте, где Авраам некогда занес нож над Исааком, со временем будет построен Храм, и рядом с этим местом будет принесена Голгофская жертва – самый странный и страшный парадокс библейской истории, самая большая жертва, которую принес – на сей раз – Бог ради спасения людей.

I
Пока ты пела, осень наступила.
Лучина печку растопила.
Пока ты пела и летала,
похолодало.
Теперь ты медленно ползешь по глади
замызганной плиты, не глядя
туда, откуда ты взялась в апреле.
Теперь ты еле
передвигаешься. И ничего не стоит
убить тебя. Но, как историк,
смерть для которого скучней, чем мука,
я медлю, муха.
II
Пока ты пела и летала, листья
попадали. И легче литься
воде на землю, чтоб назад из лужи
воззриться вчуже.
А ты, видать, совсем ослепла. Можно
представить цвет крупинки мозга,
померкшей от твоей, брусчатке
сродни, сетчатки,
и содрогнуться. Но тебя, пожалуй,
устраивает дух лежалый
жилья, зеленых штор понурость.
Жизнь затянулась.
III
Ах, цокотуха, потерявши юркость,
ты выглядишь, как старый юнкерс,
как черный кадр документальный
эпохи дальней.
Не ты ли заполночь там то и дело
над люлькою моей гудела,
гонимая в оконной раме
прожекторами?
А нынче, милая, мой желтый ноготь
брюшко твое горазд потрогать,
и ты не вздрагиваешь от испуга,
жужжа, подруга.
IV
Пока ты пела, за окошком серость
усилилась. И дверь расселась
в пазах от сырости. И мерзнут пятки.
Мой дом в упадке.
Но не пленить тебя не пирамидой
фаянсовой давно не мытой
посуды в раковине, ни палаткой
сахары сладкой.
Тебе не до того. Тебе не
до мельхиоровой их дребедени;
с ней связываться — себе дороже.
Мне, впрочем, тоже.
V
Как старомодны твои крылья, лапки!
В них чудится вуаль прабабки,
смешавшаяся с позавчерашней
французской башней —
— век номер девятнадцать, словом.
Но, сравнивая с тем и овом
тебя, я обращаю в прибыль
твою погибель,
подталкивая ручкой подлой
тебя к бесплотной мысли, к полной
неосязаемости раньше срока.
Прости: жестоко.
VI
О чем ты грезишь? О своих избитых,
но не расчитанных никем орбитах?
О букве шестирукой, ради
тебя в тетради
расхристанной на месте плоском
кириллициным отголоском
единственным, чей цвет, бывало,
ты узнавала
и вспархивала. А теперь, слепая,
не реагируешь ты, уступая
плацдарм живым брюнеткам, женским
ужимкам, жестам.
VII
Пока ты пела и летала, птицы
отсюда отбыли. В ручьях плотицы
убавилось, и в рощах пусто.
Хрустит капуста
в полях от холода, хотя одета
по-зимнему. И бомбой где-то
будильник тикает, лицом не точен,
и взрыв просрочен.
А больше — ничего не слышно.
Дома отбрасывают свет покрышно
обратно в облако. Трава пожухла.
Немного жутко.
VIII
И только двое нас теперь — заразы
разносчиков. Микробы, фразы
равно способны поражать живое.
Нас только двое:
твое страшащееся смерти тельце,
мои, играющие в земледельца
с образованием, примерно восемь
пудов. Плюс осень.
Совсем испортилась твоя жужжалка!
Но времени себя не жалко
на нас растрачивать. Скажи спасибо,
что — неспесиво,
IX
что совершенно небрезгливо, либо —
не чувствует, какая липа
ему подсовывается в виде вялых
больших и малых
пархатостей. Ты отлеталась.
Для времени, однако, старость
и молодость неразличимы.
Ему причины
и следствия чужды де-юре,
а данные в миниатюре
— тем более. Как пальцам в спешке
— орлы и решки.
X
Оно, пока ты там себе мелькала
I
While you sing, autumn came.
Lucina stove melted.
As long as you sing and fly,
cold.
Now you’re slowly crawling on the surface of
filthy plates, not looking
back to where you came from in April.
Now you barely
MOVE. And worthless
kill you. But, as a historian,
death for which boring than flour,
I hesitate, fly.
II
While you were singing and flying, leaves
fell. And it is easier to pour
water on the ground to back out of the puddle
vchuzhe stare.
And you, you see, completely blind. Can
introduce color grains brain
pomerkshey of thy pavement
akin retina
and shudder. But you, perhaps,
satisfied with the spirit of stale
housing, green curtains drooping.
Life is long.
III
Ah, Tsokotukha, lost briskness,
You look like an old Junkers,
a black frame is a documentary
distant era.
Did not you there after midnight and then
over my bassinet I was buzzing,
persecuted in the window frame
spotlights?
And now, my dear, my yellow nail
your abdomen is ready to touch,
and you do not shudder with fright,
buzzing, girlfriend.
IV
While you sang outside the window grayness
intensified. And the door clave
in the grooves of the dampness. And freezing heels.
My house is in the doldrums.
But you do not capture the pyramid
faience have not washed
dishes in the sink or tent
sugar sweet.
You’re not up to it. Do not you
German silver to their rubbish;
communicate with her — our own peril.
I was, however, too.
V
As old-fashioned your wings, legs!
They fancied veil great-grandmother,
Mixed with the day before yesterday
French Tower —
— Number nineteen century, in a word.
But comparing with the marketing and the
you, I turn into profit
your death,
pushing handle vile
you to ethereal ideas, to full
intangibility early.
Forgive: cruel.
VI
What are you talking of dreams? On his battered,
but not designed by anyone orbits?
About the letter six-armed, for the sake of
you in a notebook
rashristanny on the ground plane
kirillitsinym echo
the only one whose color is used to
you learned
and takes wing. And now, the blind,
you do not react, yielding
bridgehead lively brunette female
antics, gestures.
VII
While you were singing and flying birds
thence departed. The streams plotitsy
diminished, and in groves empty.
crunches cabbage
in the fields of cold, although dressed
in winter. And a bomb somewhere
alarm clock ticking, the face is not accurate,
and explosion expired.
And more — I do not hear anything.
House cast light pokryshno
back to the cloud. The grass withered.
A little creepy.
VIII
And only two of us now — the contagion
peddlers. Microbes phrases
still capable of destroying living.
We are only two:
horrifying death of your body,
my playing farmer
to form, about eight
pounds. Plus autumn.
Very spoiled your Hummer!
But time itself is not sorry
us to spend. Say thank you,
that — nespesivo,
IX
nebrezglivo that completely, or —
It does not feel any linden
he slips in the form of sluggish
large and small
Parhat. You fly off.
For a time, however, old age
and youth are indistinguishable.
He causes
investigation and alien, de jure,
and the data in miniature
— especially. As the fingers in a hurry
— Eagles and tails.
X
It is while you’re there yourself flashed

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *